Мудрый Юрист

"Немягкая сила" актов конституционного правосудия

Ковтун Николай Николаевич, профессор кафедры уголовного процесса Нижегородской академии Министерства внутренних дел Российской Федерации, доктор юридических наук.

Автор критикует новации, введенные Федеральным конституционным законом от 28 декабря 2016 г. N 11 (далее - ФКЗ-11), призванные обеспечить императивную силу итоговых актов конституционного правосудия в системе российского права. Автор считает, что не удастся решить ни одной из целей (задач), которые преследовал законодатель по причине несовершенства Закона.

Ключевые слова: конституционное судопроизводство, итоговое постановление, конституционное истолкование нормы, нормативный акт государственной власти, пробел или противоречие в правовом регулировании, реализация нормы.

"Untender Force" of Constitutional Justice Acts

N.N. Kovtun

Kovtun Nikolay N., Professor of the Department of Criminal Procedure of the Nizhny Novgorod Academy of the Ministry of the Interior of the Russian Federation, Doctor of Law.

The author criticizes the innovations introduced by FKZ-11 of December 28, 2016 (hereinafter - FKZ-11), designed to ensure the imperative force of the final acts of constitutional justice in the system of Russian law. The author believes that it will not be possible to solve any of the goals (tasks) that the legislator pursued because of the imperfection of the law.

Key words: constitutional legal proceedings, final decision, constitutional interpretation of the norm, normative act of state power, gap or contradiction in legal regulation, implementation of the norm.

ФКЗ-11 несколько изменены и дополнены нормы Федерального конституционного закона "О Конституционном Суде РФ"; при этом, несмотря на то, что непосредственно в сути этих новаций цели их введения в нормативную ткань российского права не указаны, последние легко выводятся как из системного толкования предложенных новелл, так и в целом из обзора Закона. Во-первых, данные цели видятся в установлении системы дополнительных гарантий, призванных к императивному исполнению актов конституционного правосудия всеми субъектами правоприменительной деятельности, действующими ex officio. Во-вторых, в закреплении принудительного, обеспеченного реальной ответственностью императива, в принципе исключающего дальнейшее применение (конституционно проверенных) норм в ином их истолковании, чем в том, что официально сформулировано Конституционным Судом РФ. В-третьих, в формировании более или менее сбалансированного (по времени и субъектам) порядка официальной легализации правовых позиций и итоговых выводов Конституционного Суда РФ высшим законодательным органом государства непосредственно в качестве норм федерального законодательства.

По идее, указанные усилия и практически, и нормативно оправданны, так как доктрине и практике достаточно известны коллизии в понимании сути и смысла закона в позициях высшего органа конституционного правосудия и, например, Верховного Суда РФ. Например: Конституционный Суд РФ относит явку с повинной к разновидности показаний <1>; Верховный Суд РФ - к иным документам <2>. Как следствие, в наличии различные правовые позиции относительно доказательственного значения фактических данных, изложенных в этом акте, в ситуации, когда релевантно значимые сведения получены в отсутствие защитника, а лицо, явившееся с повинной, в дальнейшем отказывается от своих заявлений. По мнению Верховного Суда РФ, явка с повинной не есть форма фиксации свидетельских показаний; поэтому к этому акту и этим сведениям неприменимы последствия отсутствия защитника у лица, явившегося с повинной (ст. 75 УПК РФ). Конституционный Суд РФ в одних случаях согласен с Верховным Судом РФ в этом вопросе <3>, в других - в принципе не приемлет подобного понимания права <4>;

<1> См.: Определение КС РФ от 20 октября 2005 г. N 391-О.
<2> См. пункт 7 Постановления Пленума ВС РФ от 11 января 2007 г. N 2 "О практике назначения судами РФ уголовного наказания".
<3> См.: Определение КС РФ от 14 октября 2004 г. N 326-О.
<4> См.: Определение КС РФ от 20 октября 2011 г. N 1448-О-О.

Верховный Суд РФ указывает, что ст. ст. 140, 146, 149 УПК РФ не устанавливают обязанности органов предварительного расследования выносить каждый раз новое постановление о возбуждении уголовного дела в случаях, если по делу установлено совершение других преступлений лицом, в отношении которого возбуждено уголовное дело; в подобных случаях новое обвинение может быть предъявлено этому лицу и без вынесения дополнительного постановления о возбуждении уголовного дела <5>. Кардинально иные позиции сформулированы Конституционным Судом РФ. По мнению последнего, только с акта возбуждения уголовного дела начинается публичное уголовное преследование; как следствие, указанный акт единственно обеспечивает и легитимные процессуальные действия по формированию доказательств и процессуальные гарантии, в том числе право на защиту лица, в отношении которого ведется публичная обвинительная деятельность <6>;

<5> Практическое отражение этих позиций см.: Постановление президиума Новосибирского областного суда от 27.03.2015 по делу N 44у-30-2015; Апелляционное определение Московского городского суда от 01.04.2015 по делу N 10-3353/15; Кассационное определение Оренбургского областного суда от 14.08.2012 по делу N 22к-3717-2012; и др.
<6> См.: Постановления КС РФ от 23 марта 1999 г. N 5-П, от 14 января 2000 г. N 1-П, от 27 июня 2000 г. N 11-П, и др.

Верховный Суд РФ допускает заочное рассмотрение дела в отношении подсудимого, находящегося в Российской Федерации и уклоняющегося от явки в суд (ч. 5 ст. 247 УПК РФ) <7>. Конституционный Суд РФ предлагает иные правовые позиции <8>. Федеральный закон от 27 июля 2006 г. N 153-ФЗ, по мнению этого органа, был принят в целях противодействия терроризму и исполнения международно-правовых обязательств России в этой сфере. Соответственно, исключительно в указанных целях объективируется возможность ограничения прав обвиняемого в совершении тяжких или особо тяжких преступлений на личное участие в судебном разбирательстве его уголовного дела, если он находится за пределами РФ и не был привлечен к ответственности по этому делу на территории иностранного государства. В этой связи, как резюмирует Суд, нет надлежащих оснований для распространения предписаний ч. 5 ст. 247 УПК РФ на иные категории преступлений и дел.

<7> См. пункт 13 Постановления Пленума ВС РФ от 22 декабря 2009 г. N 28 "О применении судами норм уголовно-процессуального законодательства, регулирующих подготовку уголовного дела к судебному разбирательству".
<8> См.: Определение КС РФ от 12 мая 2016 г. N 1002-О по запросу Курганского городского суда Курганской области о проверке конституционности ч. 4 ст. 247 УПК РФ. Цит. по: Калиновский К.Б. Рассмотрение дела в отсутствие подсудимого: практика должна измениться // Уголовный процесс. 2016. N 8. С. 9.

В итоге, несмотря на однозначные констатации Конституционного Суда РФ о том, что государственные органы и должностные лица, ведущие уголовный процесс, не вправе применять закон в ином истолковании, чем в том, которое нашло свое отражение в актах конституционного правосудия <9>, ни Верховный Суд РФ, ни в целом система судов общей юрисдикции не усматривали особых препятствий к независимому пониманию и применению закона в пределах своей компетенции.

<9> См.: Определения КС РФ от 24 февраля 2011 г. N 261-О-О, от 3 июля 2008 г. N 621-О-П, от 7 июня 2011 г. N 843-О-О, от 19 октября 2010 г. N 1359-О-О.

О том, насколько те же акты конституционного правосудия были восприняты в качестве императива законодателем, отчасти свидетельствовала доктрина российской науки. Г.С. Гуревич, например, указывал, что, по данным реализованного им исследования, акты Конституционного Суда РФ реально исполняются Федеральным Собранием РФ не ранее чем через год-полтора <10>. С.М. Даровских приводила примеры, когда отдельные решения этого органа были имплементированы в нормативную ткань российского права лишь по прошествии четырех лет со времени их вынесения <11>. Мы в свое время отмечали, что значительная часть актов конституционного правосудия не удостоилась "внимания" законодателя по прошествии пяти-шести лет с момента их вынесения и в силу ст. 6, ч. 3 ст. 79 Федерального конституционного закона "О Конституционном Суде..." осталась непосредственно действующей, не найдя своего места в системе действующего УПК РФ <12>.

<10> См.: Гуревич Г.С. Роль решений КС РФ в совершенствовании законодательства // Актуальные проблемы реформирования экономики и законодательства России и стран СНГ: Матер. Межд. науч.-практ. конф. 12 - 13 апреля 2001 г. Челябинск, 2001. С. 11.
<11> См.: Даровских С.М. Судебные правовые позиции в уголовном судопроизводстве: теоретические основы и процессуальные формы: Дис. ... д-ра юрид. наук. М., 2011. С. 311 - 312.
<12> См.: Ковтун Н.Н. Акты конституционного правосудия как фактор декодификации УПК РФ // Уголовный процесс. 2008. N 11. С. 3.

Как следствие, в наличии явно имелась потребность как в соответствующих нормативных новациях, так и в обеспечении реального механизма императивной реализации итоговых актов конституционного правосудия; что, по идее, было реализовано посредством ФКЗ-11. Тем не менее позволим себе усомниться как в точности и продуктивности предложенных нормативных велений, так и в их реальной способности обеспечить достижение вышеозначенных целей/задач правового регулирования.

Прежде всего в соответствии с буквальной волей Закона принудительным императивом для статики и динамики права в данном акте обозначены исключительно итоговые постановления высшего органа конституционного правосудия. К актам конституционного правосудия, принимаемым в форме определения, законодатель не апеллирует в принципе. Между тем доктрине и практике достаточно известны сотни "отказных" определений Суда (с положительным содержанием), по факту формирующих не только новые, но и весьма актуальные, реально востребованные отраслевые нормы, в том числе более полно и точно обеспечивающие систему материальных или процессуальных гарантий. Большинство из них не "продублировано" в итоговых постановлениях Конституционного Суда РФ. Достаточно известно и то, что к правовым позициям (по факту нормам) указанных определений широко апеллируют как сам Конституционный Суд РФ (в своих итоговых постановлениях) <13>, так и суды общей юрисдикции (при отправлении правосудия) <14> или представители российской доктрины <15>.

<13> См.: Определение КС РФ от 10 февраля 2016 г. N 226-О "По запросу Курганского областного суда о проверке конституционности ч. 8 ст. 246 УПК РФ"; Определение КС РФ от 10 февраля 2016 г. N 215-О "По запросу Московского областного суда о проверке конституционности п. 2 ч. 3 ст. 30 и ст. 389.20 УПК РФ", и др.
<14> См.: Постановление Президиума Верховного суда Республики Мордовия от 3 сентября 2015 г. N 44У-24/2015; Кассационное определение суда Чукотского автономного округа от 9 октября 2012 г. N 22к-43/2012, N 3/11-1/2012.
<15> См.: Козявин А.А. Взгляд на категориальный аппарат науки уголовного судопроизводства через призму правовых позиций КС РФ // Российский следователь. 2013. N 19. С. 23 - 26.

По смыслу ФКЗ-11 эти акты объективации права, по сути, исключены из механизма правового регулирования; нормативная суть их предписаний более не является императивом для системы правоохранительных или судебных органов и может игнорироваться на "законных" к тому основаниях. Негативные последствия, представляется, очевидны.

Предписания Закона, по сути которых "...не допускается применение либо реализация каким-либо иным способом нормативного акта или отдельных его положений, признанных... постановлением Конституционного Суда РФ не соответствующими Конституции РФ, равно как и применение либо реализация каким-либо иным способом нормативного акта или отдельных его положений в истолковании, расходящемся с данным Конституционным Судом РФ" <16>, как минимум, не поясняют "правил выбора" позиций высшего органа конституционного правосудия в той ситуации, когда эти позиции (по одному и тому же предмету проверки!) изложены в постановлениях принципиально различно. Напомним, например, кардинальное различие правовых позиций и итоговых выводов Конституционного Суда РФ по основаниям возвращения уголовного дела из суда первой инстанции <17>, объективированных в Постановлении от 20 апреля 1999 г. N 7-П <18> и Постановлении от 2 июля 2013 г. N 16-П <19>.

<16> См. часть 5 статьи 79 ФКЗ "О Конституционном Суде..." в ред. ФКЗ-11 (пункт "б" ч. 2 ст. 1).
<17> Подробнее о сути данных различий и их оценках российской доктриной см., например: Дикарев И.С. Уголовный процесс: "тихая революция" сменилась реакцией // Вестник Волгоградского гос. ун-та. Сер. 5: Юриспруденция. 2013. N 3. С. 98 - 103; Ковтун Н.Н. Суды fema // Уголовный процесс. 2013. N 11. С. 20 - 27; Никонов М.А. Переквалификация in devaforem // Уголовный процесс. 2013. N 11. С. 42 - 49; и др.
<18> См.: Постановление КС РФ от 20 апреля 1999 г. N 7-П "По делу о проверке конституционности положений п. п. 1 и 3 ч. 1 ст. 232, ч. 4 ст. 248 и ч. 1 ст. 258 УПК РСФСР в связи с запросом Иркутского районного суда Иркутской области и Советского районного суда г. Нижнего Новгорода" // Вестник Конституционного Суда РФ. 1999. N 4.
<19> См.: Постановление КС РФ от 2 июля 2013 г. N 16-П "По делу о проверке конституционности положений ч. 1 ст. 237 УПК РФ в связи с жалобой гражданина Республики Узбекистан Б.Т. Гадаева и запросом Курганского областного суда".

По идее, ФКЗ-11 предлагает механизм разрешения этих коллизий, указывая на управомоченных субъектов подготовки проекта соответствующего закона (иного нормативного правового акта) и сроки его внесения в высший законодательный орган Российской Федерации, Правительство РФ, представительный орган государственной власти субъекта Российской Федерации (etc.) с целью приведения текущего правового регулирования в соответствие с правовыми позициями Конституционного Суда РФ. Предусмотрена и ответственность за манкирование сутью исследуемых новелл и предлагаемым порядком легализации актов конституционного правосудия. Тем не менее вопросы, полагаем, остались.

Во-первых, о "правилах выбора", когда в наличии два или несколько итоговых постановлений Суда с принципиально различными правовыми позициями (конституционным истолкованием) по одному и тому же предмету. Кто именно, по каким критериям, с какими задачами осуществит из имеющихся альтернатив беспристрастный выбор "истинной" нормы и возьмет на себя труд подготовки проекта соответствующего закона? Как быть, если проекты законов, подготовленные различными субъектами правотворческого процесса (п. п. 1, 2, 3 ст. 80 ФКЗ "О Конституционном Суде..." в ред. ФКЗ-11), апеллируют к принципиально различным постановлениям (истолкованиям) Конституционного Суда РФ? Или следует полагать, что векторы необходимого "выбора" заданы изначально, причем факторами во многом внеправового характера?

Во-вторых, по реализации внесенного проекта закона в высшем законодательном органе Российской Федерации и легализации тем самым конституционного истолкования в качестве непосредственно воли закона правовые позиции "несогласующегося" постановления Суда должны быть оценены в качестве все еще действующих, императивно обязательных, обеспеченных принудительной силой или апеллировать к ним в дальнейшем бессмысленно? Выбор сделан!

В-третьих, высший законодательный орган Российской Федерации обязан принять соответствующий закон именно в редакции (истолковании), предложенной Конституционным Судом, или все же по итогам своего обсуждения и внутреннего убеждения об оптимальной сути новых нормативных новаций? Напомним, российская правовая доктрина практически однозначна в вопросах о том, что при всех условиях Конституционный Суд РФ не должен подменять законодателя, а тем более связывать его обязательными установками о путях решения той или иной проблемы в процессе конституционного толкования <20>; как следствие, изначально неосновательны любые попытки поставить Конституционный Суд РФ над парламентом <21>. Столь же однозначна константа, суть которой заключается в том, что вменить законодателю или конкретно Государственной Думе в обязанность принять закон (в том числе исключительно в истолковании, предложенном Конституционным Судом РФ. - Н.К.) не имеет права никто <22>.

<20> См.: Поленина С.В. Законодательная техника и судебный прецедент // Проблемы юридической техники: Сб. статей / Под ред. В.М. Баранова. Н. Новгород, 2000. С. 59.
<21> См.: Там же. С. 59.
<22> См.: Лазарев В.В. Проблемы исполнения решений КС РФ Государственной Думой // Исполнение решений конституционных судов. СПб. - М.: Институт права и публичной политики, 2003. С. 64 - 65, 72.

Вспомним и то, что ответственность за неисполнение, ненадлежащее исполнение либо воспрепятствование исполнению решения Конституционного Суда РФ на законодателя не распространяется в принципе <23>. Отсюда вопрос: насколько редакция конституционного истолкования нормы реально непререкаемый императив для российского законодателя?

<23> Как следствие, в потенции явно возможны коллизии в понимании сути закона между высшим органом конституционного правосудия и высшим законодательным органом Российской Федерации.

В-четвертых, по буквальному смыслу Закона исключительно "...суды общей юрисдикции, арбитражные суды при рассмотрении дел после вступления в силу постановления Конституционного Суда РФ... не вправе руководствоваться нормативным актом или отдельными его положениями, признанными этим постановлением Конституционного Суда РФ не соответствующими Конституции РФ, либо применять нормативный акт или отдельные его положения в истолковании, расходящемся с данным Конституционным Судом РФ в этом постановлении истолкованием" (ч. 5 ст. 79) <24>.

<24> См.: часть 5 ст. 79 ФКЗ "О Конституционном Суде..." в ред. в ред. ФКЗ-11 (пункт "б" ч. 2 ст. 1).

Между тем Верховный Суд РФ, как известно, (более) не является судом общей юрисдикции. Соответственно, он в принципе не обязан следовать ни предложенному императивному истолкованию нормы / нормативного акта, ни общим векторам правовых позиций высшего органа конституционного правосудия при подготовке проекта закона, призванного к легализации в высшем законодательном органе Российской Федерации нового понимания нормы или в целом нормативного правового акта. Более того, при реально объективном подходе к пониманию сути непосредственно конституционных велений, как представляется, изначально нет оснований для принуждения Верховного Суда РФ (и в целом системы судов общей юрисдикции) к следованию исключительно той позиции (тому истолкованию), которая объективирована в итоговых актах конституционного правосудия.

Основа этих суждений в сути и прямом действии норм как непосредственно Конституции РФ, так и в целом федерального законодательства, регламентирующего конституционные основы, высокий статус и компетенцию органов судебной власти в Российской Федерации. Согласно последним как Верховный Суд РФ, так и в целом система судов общей юрисдикции представляют собой самостоятельную, независимую ветвь государственной власти (ст. ст. 10, 120 Конституции РФ). Полномочия и функционирование последней не может быть ограничено или императивно задано актами конституционного правосудия. Соответственно, в наличии нет действительно легитимных оснований и средств, которые могли бы принудить как законодателя, так и изначально самостоятельную судебную власть (ветвь независимой власти!) функционировать строго определенным, заранее заданным образом, в том числе в отношении выполнения ими своих непосредственных полномочий - законотворческой деятельности или конституционной деятельности по независимому отправлению правосудия.

Принципиально итожим и то, что в ряде случаев ни достаточных правовых оснований, ни реальной потребности в указанном принуждении нет. Действительно, правовое государство и гражданское общество изначально "устроены" на системе сдержек и противовесов различных ветвей государственной власти. И в этом контексте субъективно презюмируемая, принудительно обеспечиваемая и практически не подлежащая обсуждению истинность актов конституционного правосудия, как представляется, вступает в противоречие и с сутью самой Конституции РФ, и с достаточно апробированным мировым опытом функционирования государства в системе сдержек и противовесов, и с сутью и назначением права как универсального регулятора. Как следствие, по сути этих основ и независимая ветвь исполнительной власти, и ветвь власти судебной (Верховный Суд РФ), на наш взгляд, безусловно, вправе при подготовке проекта закона, призванного к нормативной легализации правовых позиций Конституционного Суда РФ, изложить свое понимание сути и смысла проверенной нормы (нормативного правового акта). При этом последнее должно обсуждаться и оцениваться высшей законодательной властью наравне с истолкованием, предложенным Конституционным Судом РФ, а не как заранее заданный и непререкаемый императив.

Литература

  1. Гуревич Г.С. Роль решений Конституционного Суда РФ в совершенствовании законодательства // Актуальные проблемы реформирования экономики и законодательства России и стран СНГ: Материалы Межд. науч.-практ. конф. 12 - 13 апреля 2001 г. Челябинск, 2001. С. 11.
  2. Даровских С.М. Судебные правовые позиции в уголовном судопроизводстве: теоретические основы и процессуальные формы: Дис. ... д-ра юрид. наук. М., 2011. С. 311 - 312.
  3. Дикарев И.С. Уголовный процесс: "тихая революция" сменилась реакцией // Вестник Волгоградского гос. ун-та. Серия 5: Юриспруденция. 2013. N 3. С. 98 - 103.
  4. Калиновский К.Б. Рассмотрение дела в отсутствие подсудимого: практика должна измениться // Уголовный процесс. 2016. N 8. С. 9.
  5. Козявин А.А. Взгляд на категориальный аппарат науки уголовного судопроизводства через призму правовых позиций Конституционного Суда РФ // Российский следователь. 2013. N 19. С. 23 - 26.
  6. Лазарев В.В. Проблемы исполнения решений Конституционного Суда Российской Федерации Государственной Думой // Исполнение решений конституционных судов. СПб. - М.: Институт права и публичной политики, 2003. С. 64 - 65, 72.
  7. Никонов М.А. Переквалификация in devaforem // Уголовный процесс. 2013. N 11. С. 42 - 49.
  8. Поленина С.В. Законодательная техника и судебный прецедент // Проблемы юридической техники: Сб. статей; под ред. В.М. Баранова. Н. Новгород, 2000. С. 59.