Мудрый Юрист

Критерии ограничения прав человека с позиций либертарной концепции правопонимания

Памяти академика В.С. Нерсесянца

Лапаева Валентина Викторовна - главный научный сотрудник Российской академии правосудия, доктор юридических наук.

Заметная актуализация проблемы критериев ограничения прав человека в последние годы <*> выявила явно недостаточный уровень ее теоретической проработанности. Практика законодательного ограничения конституционных прав и свобод, складывающаяся на постсоветском пространстве, свидетельствует о том, что естественно-правовая доктрина, на которой основаны международные соглашения о правах человека, деятельность Европейского суда по правам человека, а также в значительной мере и европейское конституционное правосудие, не имеет достаточного теоретического потенциала для концептуально обоснованной критики законодательства, которое неправомерно ограничивает права человека. Привлечение к решению данной проблемы идей и подходов либертарного правопонимания способствовало бы преодолению тех трудностей современной практики защиты прав человека, которые обусловлены архаичным характером положенной в ее основу естественно-правовой доктрины.

<*> Достаточно сказать, что этой проблеме был посвящен состоявшийся 15 - 19 мая 2005 г. XIII Конгресс Конференции европейских конституционных судов, который был посвящен выработке критериев ограничения прав человека. См.: Конституционное правосудие. Вестник Конференции органов конституционного контроля стран молодой демократии. Ереван, 2005.

Основы либертарного правопонимания начали формироваться в отечественной теории права с середины 70-х гг. в жесткой полемике с легистской трактовкой права советского образца <*>. Характерное для этого подхода различение права и закона было обусловлено стремлением выработать теоретические критерии для критики произвольного, неправового законодательства. В 90-е гг. эта позиция оформилась в либертарную концепцию понимания, трактующую право как форму и меру свободы. Автор этой концепции, академик В.С. Нерсесянц, под сущностью права понимал формальное равенство, раскрываемое как единство трех составляющих: всеобщей равной меры регуляции общественных отношений, свободы и справедливости <**>.

<*> См.: Нерсесянц В.С. Различение и соотношение права и закона как междисциплинарная проблема // Вопросы философии. М., 1973; О понимании советского права. Круглый стол журнала "Советское государство и право" // Советское государство и право. 1979. N 7, 8 и др.
<**> Ценность права как триединства свободы, равенства и справедливости // Проблемы ценностного подхода в праве: традиции и обновление. М., 1996 и др.

Отличие либертарного подхода от естественно-правовой и легистско-позитивистской концепций правопонимания (которые также провозглашают принцип равенства, говоря о том, что люди рождаются свободными и равными в правах или все равны перед законом и судом) состоит в том, что либертарная концепция трактует формальное равенство как сущностный признак и принцип права и последовательно выстраивает на этой основе свою теорию права. С позиций данного подхода право предстает как нормативная форма выражения свободы, определяющая посредством принципа формального равенства справедливую меру свободы людей в общественных отношениях <*>. Формальное правовое равенство - это равенство в свободе, а все, что не вписывается в требования сущностного принципа формального равенства, - выходящий за рамки права произвол, представляющий собой антипод свободы, которая возможна только в правовой форме.

<*> См.: Нерсесянц В.С. Философия права: Учебник для вузов. М., 1997. С. 127 - 131.

Разработанная В.С. Нерсесянцем либертарная концепция правопонимания в силу высокой степени ее теоретической абстракции представляет собой теоретико-методологический инструментарий, пригодный для научного анализа любой проблемы правотворческой и правоприменительной практики, так или иначе имеющей дело с понятием права. Одним из важнейших направлений освоения большого научно-практического потенциала этой концепции является в настоящее время творческое применение ее теоретических конструкций к решению конкретных практических задач. В рамках данной статьи попробуем продемонстрировать познавательные возможности этого типа правопонимания на примере такой ключевой проблемы современной правовой практики, как выработка критериев ограничения законом прав человека.

В контексте анализа принципиальное значение имеет то обстоятельство, что для либертарного правопонимания право и права человека - это, по сути дела, одно и то же (правда, правами человека признаются здесь только те права из перечня общепризнанных международно-правовых норм, которые совместимы с принципом формального равенства и "могут быть всеобщими требованиями свободы" <*>). Поэтому основополагающая формула либертарной концепции "право - это форма и мера свободы" целиком относится и к праву человека, которое предстает как форма и мера свободы человека в той или иной сфере общественной жизни. Основанием правового уравнивания различных людей, пишет В.С. Нерсесянц, "является свобода индивида в общественных отношениях, признаваемая и утверждаемая в форме его правоспособности и правосубъектности" <**>. Таким образом, равенство в свободе предстает как равенство правоспособности различных субъектов права и может быть выражено формулой: каждый человек может реализовать свое право в той мере, в какой это не создает препятствий для реализации аналогичного права другого человека. Такая формула правового равенства выводится из "золотого правила" нормативной регуляции, гласящего: "Не поступайте по отношению к людям так, как вы не хотели бы, чтобы люди поступали по отношению к вам". В плоскости правового подхода это равнозначно тезису о том, что индивид может осуществлять свои права в тех пределах, в которых не нарушаются аналогичные права других лиц. В Конституции РФ данное положение нашло отражение в ч. 3 ст. 17, согласно которой "осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц". По сути дела здесь сформулирован принцип формально-юридического равенства, означающий отсутствие привилегий и дискриминации в сфере реализации прав человека.

<*> Четвернин В.А. Российская конституционная концепция правопонимания // Конституционное право: восточноевропейское обозрение. 2004. N 4.
<**> Нерсесянц В.С. Философия права: Учебник для вузов. С. 17.

Рассматривая проблему ограничения прав человека с точки зрения трактовки права как формы свободы, важно иметь в виду, что речь идет не об ограничении свободы (или равенства и справедливости) как содержания того или иного права, а об ограничении условий и пределов реализации этой свободы в данной сфере общественной жизни <*>. Следовательно, ограничивается не сама свобода как благо, предоставляемое тем или иным правом, а продолжительность, полнота и качество пользования ею <**>. Именно в этом смысле мы и будем в дальнейшем использовать термин "ограничение прав человека". В плане уточнения терминологии следует отметить еще одно важное обстоятельство. Поскольку в Конституции РФ (как и в большинстве новейших конституций, принятых после Всеобщей декларации прав человека) все основные права и свободы человека позитивированы в соответствующих конституционных нормах, то проблема ограничения прав человека предстает, главным образом, как проблема ограничения конституционных прав федеральным законом. Между тем сказать, что гарантированные Конституцией РФ права можно ограничить федеральным законом, - это все равно что сказать, будто права, закрепленные в законе, можно ограничить подзаконным актом. Очевидно, что если права получают закрепление в конституции того или иного государства, то и ограничения этих прав должны быть заданы самой конституцией <***>, а текущее законодательство может лишь конкретизировать эти конституционные ограничения, не выходя за их рамки. Только в этом смысле далее будем говорить о том, что конституционные права и свободы человека могут быть ограничены федеральным законом.

<*> Для вторжения в сферу свободы, составляющей сущность и содержание права человека, в Конституции РФ используется термин "умаление права", закрепленный в том числе в ч. 2 ст. 55. Подробнее см.: Лапаева В.В. Конституция РФ об основаниях и пределах ограничения прав и свобод человека и гражданина // Законодательство и экономика. 2005. N 1.
<**> См.: Беломестных Л.Л. Ограничение прав человека. М., 2003. С. 8 - 9.
<***> Подробнее см.: Лапаева В.В. Проблема ограничения прав и свобод человека и гражданина в Конституции РФ (опыт доктринального осмысления) // Журнал российского права. 2005. N 7.

Позиция либертарной концепции в вопросе ограничения прав человека состоит в следующем: право человека может быть ограничено законом только с целью защиты других прав человека и только в той мере, в какой это не нарушает принцип формального равенства при осуществлении данного права. Такой подход заметно отличается от того, который принят в практике конституционного правосудия и Европейского суда по правам человека. Эта практика, как известно, исходит из представления о том, что права человека могут быть ограничены для защиты не только других прав человека, но также и иных ценностей, выражающих общие интересы <*>. В основе данной точки зрения лежит буквальное прочтение положения п. 2 ст. 29 Всеобщей декларации прав человека, где говорится, что "при осуществлении своих прав и свобод каждый человек должен подвергаться только таким ограничениям, какие установлены законом исключительно с целью обеспечения должного признания и уважения прав и свобод других и удовлетворения справедливых требований морали, общественного порядка и общего благосостояния в демократическом обществе". Впоследствии в ряде других международно-правовых документов к числу оснований для ограничения прав и свобод человека была добавлена также необходимость охраны государственного порядка, национальной безопасности, нравственности и здоровья населения, общественного спокойствия и т.п.

<*> См., например: Права человека: Учебник для вузов / Под ред. Е.А. Лукашевой. М., 1999. С. 105.

В формулировке п. 2 ст. 29 Всеобщей декларации обращает на себя внимание прежде всего типичное для естественно-правовой доктрины смешение правовых и морально-нравственных начал, которое с позиций современного правопонимания выглядит достаточно архаично. Как отмечает в этой связи В.А. Четвернин, такой подход "уже двести лет подвергается критике на том справедливом основании, что правовая свобода позволяет быть безнравственным - до тех пор пока безнравственность не нарушает правовую свободу других". С позиций либертарного правопонимания так называемые справедливые требования морали не могут быть основанием для ограничения права уже потому, что требования морали по своей природе не могут быть справедливыми, то есть равными, всеобщими, обязательными для всех. По мнению некоторых западных авторов, данная формулировка появилась в 1948 г. во многом под влиянием Нюрнбергского процесса, когда для осуждения нацистских преступников в отсутствие соответствующих норм международного права суд вынужден был апеллировать к нравственным ценностям <*>. В рамках либертарной концепции справедливость, трактуемая как формальное равенство, - это качество, присущее только праву, то есть сущностный признак права. Мораль же как форма автономной внутренней саморегуляции индивида <**> не ограничена требованиями справедливости (то есть равенства).

<*> См.: Экштайн К. Основные права и свободы. М., 2004. С. 15.
<**> См.: Нерсесянц В.С. Юриспруденция. М., 1999. С. 51.

Другой недостаток рассматриваемой формулировки связан с тем, что в ней допускается возможность ограничения прав человека для защиты ценностей иного рода. Между тем провозглашение международным сообществом прав человека в качестве "основы свободы, справедливости и всеобщего мира" во Всеобщей декларации и в пактах о правах человека означает признание приоритетного характера этих прав перед другими общечеловеческими ценностями. С точки зрения принципа равенства очевидно, что ограничение такой ценности, как право человека, может быть оправдано лишь необходимостью защиты равнозначной ценности. Следовательно, единственным основанием для ограничения права человека является необходимость предотвращения такого злоупотребления этим правом, которое связано с его использованием в ущерб другим правам человека. В этом плане весьма показательно, что в проекте гораздо более позднего международно-правового документа - Договора, учреждающего Конституцию для Европы, - по этому вопросу представлена существенно откорректированная правовая позиция: "Возможные ограничения области действия прав и свобод... - сказано в ст. П-112 этого документа, - могут быть установлены только в том случае, если их применение необходимо в соответствии с общими интересами, признанными Союзом для защиты прав и свобод" <*>. Согласно данной правовой конструкции, общие интересы, связанные с безопасностью государства, общественным порядком, общим благосостоянием и т.п., могут быть основанием для ограничения прав и свобод человека только в той мере, в какой за ними стоят соответствующие права человека. Таким образом, можно сделать вывод, что более современная версия естественно-правовой доктрины в вопросе о критериях ограничения прав человека заметно сближается с либертарным подходом.

<*> Европа без России. Договор, учреждающий Конституцию для Европы от 20 октября 2004 г. М., 2005. С. 85.

Было бы интересно проследить, как отражается такая тенденция в трактовке критериев ограничения прав человека в практике работы Европейского суда. Однако в рамках статьи мы остановимся главным образом на анализе практики отечественного конституционного правосудия, которая в целом ориентирована на первоначальную (архаичную) интерпретацию положений Всеобщей декларации и основанных на ней международно-правовых актов. Это проявляется, прежде всего, в таком толковании положения ч. 3 ст. 55 Конституции РФ ("права и свободы человека и гражданина могут быть ограничены федеральным законом только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства"), согласно которому права человека могут быть ограничены "в общественно значимых целях, ради защиты которых допускается ограничение прав человека" <*>. Очевидно, что такое прочтение рассматриваемой нормы не согласуется прежде всего с положением ст. 2 Конституции РФ о том, что "человек, его права и свободы являются высшей ценностью". Не соответствует оно и ориентации Конституции РФ на приоритетный характер общепризнанных принципов и норм международного права, провозглашающих права человека. Поэтому при толковании данной нормы следует, на наш взгляд, ориентироваться на современную позицию международного сообщества, выраженную в упомянутом выше положении проекта Договора, учреждающего Конституцию для Европы, согласно которому возможность применения ограничений прав человека в соответствии с общими интересами допускается лишь в той мере, в какой эти общие интересы признаны необходимыми для защиты прав человека.

<*> Зорькин В.Д. Угрозы международной и национальной безопасности и ограничения прав человека в практике конституционного правосудия // Конституционное правосудие. Вестник Конференции органов конституционного контроля стран молодой демократии. Ереван, 2005. Вып. 3(29). С. 50.

Поскольку Конституционный Суд РФ буквально трактует ч. 3 ст. 55, то, понимая, что при такой интерпретации данной нормы "достаточно общие формулировки Конституции об условиях ограничения прав и свобод таят опасность их неоправданно широкого толкования на практике и установления чрезмерных ограничений" <*>, он предпринял усилия, чтобы поставить барьеры законодательному произволу. Опираясь на практику своей работы, а также практику Европейского суда по правам человека, Конституционный Суд РФ <**> выработал такие критерии ограничения законом основных прав, как: 1) соразмерность ограничений конституционно признаваемым целям и 2) сохранение существа и реального содержания права. Сформулировав и положив в основу своей деятельности соответствующую правовую позицию <***>, Конституционный Суд РФ во многом преодолел те недостатки в толковании ч. 3 ст. 55, которые давали федеральному законодателю практически неограниченную возможность вторжения в сферу конституционных прав человека. Однако при этом возникла новая проблема, связанная с появлением у самого Суда слишком большой свободы усмотрения в вопросе об основаниях и пределах ограничения законом прав человека. Теперь уже Конституционный Суд без достаточно ясных правовых критериев решает, соразмерны ли ограничения того или иного права соответствующим конституционным ценностям и сохраняется ли при этом существо и реальное содержание права.

<*> Там же.
<**> В высказываниях судей Конституционного Суда РФ нередко прослеживается мысль о том, что поскольку текст Конституции РФ не содержит ясных указаний о возможных пределах ограничения основных прав федеральным законом, то лишь применение Конституционным Судом принципов соразмерности и сохранения существа права позволяет избежать чрезмерных ограничений этих прав федеральным законом. Получается, что Конституционный Суд восполняет своими решениями пробелы в Конституции без опоры на соответствующие конституционные нормы. Между тем Конституционный Суд не обладает такими полномочиями. Он может восполнять пробелы конституционного текста лишь путем толкования конституционных положений. Это означает, что критерии правомерности ограничения прав человека должны не привноситься судом из собственной практики или практики европейского правосудия, а выводиться из текста Конституции РФ. Тем более что текст Конституции РФ дает возможность для такой интерпретации указанных критериев.
<***> См.: Абзац 4 п. 3 мотивировочной части Постановления Конституционного Суда РФ от 30 октября 2003 г. N 15-П по делу о проверке конституционности отдельных положений Федерального закона "Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации" в связи с запросом группы депутатов Государственной Думы и жалобами граждан С.А. Бутмана, К.А. Катаняна и К.С. Рожкова // СЗ РФ. 2003. N 44. Ст. 4358.

Когда Конституционный Суд РФ говорит о соразмерности между ограничением права человека и необходимостью защиты той или иной конституционно признанной ценности, можно подумать, что речь идет о принципе правового равенства. Однако это неверно. Подобная "соразмерность" - вовсе не то формальное равенство, которое, согласно либертарной концепции правопонимания, составляет сущность права. Очевидно, что о равенстве можно говорить лишь применительно к сопоставимым объектам. В сфере прав человека формальное правовое равенство предстает как равенство различных субъектов права в их правоспособности, то есть в их возможности пользоваться равной (исключающей привилегии и дискриминацию) правовой свободой при реализации ими одного и того же права. Мы не можем установить равенство между правом человека на объединение в политическую партию и такой конституционной ценностью, как, например, безопасность государства. Более того, мы не можем соизмерить и такие разные права человека, как право на объединение, с теми правами человека, которые корреспондируют безопасности государства (например, право на жизнь, на свободу и личную неприкосновенность и т.п.). Можно лишь сопоставлять и соизмерять правоспособность различных субъектов одного и того же права и находить такую меру вторжения закона в сферу его реализации, которая обеспечивает принцип формального равенства.

Поэтому любое решение суда по поводу правомерности ограничения прав человека, основанное на представлении о "соразмерности" между правом человека и некой конституционной ценностью (даже если эту ценность можно выразить через другие права человека), будет иметь произвольный характер. В этой связи следует отметить, что во всех международных актах (во Всеобщей декларации, в Пакте о гражданских и политических правах, в Европейской конвенции и т.д.) речь идет лишь о том, что защита ценностей, выражающих общие интересы, может служить целью или основанием для ограничения прав человека. Вместе с тем нигде не сказано, что права человека могут быть ограничены в той мере, в какой это необходимо для защиты указанных ценностей. Таким образом, международно-правовые документы, не предрешая вопрос о мере вводимого законом ограничения, оставляют законодателю возможность урегулирования этого вопроса по принципу формального равенства. А из ч. 3 ст. 55 Конституции РФ, рассматриваемой вне контекста иных конституционных положений, следует, что федеральный законодатель может ограничить, например, конституционное право на объединение в той мере, в какой посчитает это необходимым для защиты любой из перечисленных здесь ценностей. Поэтому текст данной нормы создает впечатление, будто "формально законодатель может ограничить то или иное основное право в любом объеме и в результате выхолостить его содержание" <*>. Более того, когда речь заходит о таких ценностях, как основы конституционного строя, оборона страны и безопасность государства, у нас привыкли действовать по формуле "Мы за ценой не постоим".

<*> Гаджиев Г.А. Конституционные принципы рыночной экономики. М., 2004. С. 71.

Не гарантирует от произвольного принятия судебного решения и второй используемый Конституционным Судом критерий ограничения прав человека, связанный с необходимостью сохранения существа или содержания права. Дело в том, что в рамках естественно-правовой доктрины, на которой основана выстроенная Конституционным Судом логика защиты прав человека, отсутствует теоретическая трактовка сущности (существа) права. Как отмечает в данной связи В.С. Нерсесянц, для юснатурализма "различение и соотношение естественного права и позитивного права - это не соотношение (с поисками путей и условий их совпадения и критикой случаев несовпадения) правовой сущности (в виде естественного права) и правового явления (в виде позитивного права), а противопоставление (зачастую - антагонизм) естественного права (как единственного подлинного права - и подлинной правовой сущности, и вместе с тем подлинного правового явления) и позитивного права (как неподлинного права - неподлинного и как сущность, и как явление)" <*>. С позиций такого подхода критерием оценки правовой природы позитивного права являются естественные права человека, которые при этом выступают не как абстрактный теоретический принцип, а как реально действующее подлинное право. Отсюда и присущий естественно-правовым концепциям правовой дуализм, то есть представление о двух одновременно действующих системах естественного и позитивного права.

<*> Нерсесянц В.С. Философия права: Краткий учебный курс. М., 2000. С. 22.

Не имея такого теоретического критерия сущности права, как принцип формального равенства, Конституционный Суд трактует вторжение в существо права как чрезмерное ограничение данного права, а меру такого ограничения находит применительно к каждому конкретному случаю на эмпирическом уровне. Надо признать, что Конституционным Судом РФ проделана большая работа по накоплению эмпирического опыта защиты прав человека от их неправомерного ограничения федеральным законом. Однако отсутствие общетеоретической позиции по вопросу о сущности права приводит к тому, что Суд каждый раз заново и как бы "на ощупь" определяет меру возможного вторжения закона в сферу осуществления прав человека, что в значительной степени затрудняет поиск правового решения.

Отказ естественно-правовой доктрины от выделения сущностного признака права не только не позволяет отграничить право от других социальных явлений (и, прежде всего, от норм нравственности и религии, в чем особенно наглядно проявляется архаичный характер данного подхода), но, что гораздо важнее, лишает эту доктрину ясных теоретико-правовых критериев, помогающих отличить право от произвола законодателя, оставляя данное решение, по существу, на усмотрение судебной практики. Когда решение какого-либо правового вопроса из теории переносится в сферу практической деятельности, то определяющее влияние на него нередко начинают оказывать такие далекие от существа рассматриваемой проблемы факторы, как уровень правовой культуры общества, законодателя и правоприменителя, степень независимости суда от других ветвей власти, интеллектуальный и нравственный потенциал судейского корпуса и т.п.

Интересно в связи с этим сравнить одно из решений Европейского суда по правам человека <1>, признавшее не соответствующим Европейской Конвенции запрет Объединенной коммунистической партии Турции, с корреспондирующим ему решением Конституционного Суда РФ, подтвердившим конституционность повышения законодательных требований к численности политической партии до 10 тыс. членов <2>. В своем решении по делу о компартии Турции <3> Европейский суд исходил из того, что ограничение законом права на политическое объединение будет правомерным, если оно является "необходимым в демократическом обществе" (п. 37 мотивировочной части Постановления по данному делу). Обращает на себя внимание обстоятельство, что Суд говорит здесь (как и в целом ряде иных случаев, когда речь идет о критериях ограничения прав человека <4>) не о том, что это ограничение не должно вторгаться в существо или содержание права, а о том, что оно должно быть необходимым с точки зрения демократии. Такая подмена понятий не случайна, ведь у Суда нет теоретической позиции относительно того, в чем заключается сущность или содержание права. Поэтому он предпочитает оперировать понятием "демократия" <5>, принимая в качестве критерия для ограничения права на политическое объединение необходимость обеспечения "подлинно демократической политической системы" (п. 45 мотивировочной части Постановления).

<1> Информация о правовых позициях Европейского суда по правам человека по вопросам, связанным с деятельностью политических партий, получена автором статьи из аналитических материалов, предоставленных Международным отделом Конституционного Суда РФ.
<2> См.: Постановление Конституционного Суда РФ от 1 февраля 2005 г. N 1-П по делу о проверке конституционности абзацев второго и третьего пункта 2 статьи 3 и пункта 6 статьи 47 Федерального закона "О политических партиях" в связи с жалобой общественно-политической организации "Балтийская республиканская партия" // РГ. 2005. 8 февр.
<3> См.: Постановление Европейского суда по правам человека по делу Объединенной коммунистической партии Турции и других против Турции от 30 января 1998 г.
<4> См.: Сальвиа М., де. Прецеденты Европейского суда по правам человека. СПб., 2004. С. 59.
<5> С этих же позиций подходит к проблеме и Венецианская Комиссия Совета Европы, в Руководящих принципах которой, принятых на 58-м Пленарном заседании Комиссии (Венеция, 12 - 13 марта 2004 г.), сказано, что "любые требования к деятельности политических партий... должны оцениваться по тому же критерию - "необходимы в демократическом обществе" (п. "c" Руководящих принципов) // Информация получена в Международном отделе Конституционного Суда РФ.

Этой же логике следует в своем решении по вопросу о минимальной численности политической партии и Конституционный Суд РФ <*>. Правда, вначале он (в отличие от Европейского суда) ссылается на один из указанных выше критериев ограничения прав человека, отмечая, что законодатель "не может осуществлять такое регулирование, которое посягало бы на само существо того или иного права и приводило бы к утрате его реального содержания" (п. 4 мотивировочной части Постановления). Исходя из этого, Конституционный Суд делает вывод, что численный состав партии не должен быть чрезмерным, чтобы не посягать "на само существо (основное содержание) права граждан на объединение". Однако далее Суд связывает содержание права на политическое объединение с сохранением в стране многопартийности. "Количественные критерии, - отмечается в Постановлении по данному делу, - могут приобрести неконституционный характер в том случае, если результатом их применения окажется невозможность реального осуществления конституционного права граждан на объединение в политические партии, в том числе, если - в нарушение конституционного принципа многопартийности - на их основании будет создана лишь одна политическая партия" (п. 4 мотивировочной части Постановления). А поскольку после повышения численности партий до 10 тыс. членов в стране осталось больше, чем одна партия, то, по логике Суда, данная норма не привела к ограничению права граждан на объединение в политические партии.

<*> См.: Постановление Конституционного Суда РФ от 1 февраля 2005 г. N 1-П по делу о проверке конституционности абзацев второго и третьего пункта 2 статьи 3 и пункта 6 статьи 47 Федерального закона "О политических партиях" в связи с жалобой общественно-политической организации "Балтийская республиканская партия".

Таким образом, Конституционный Суд РФ, вслед за Европейским судом, сводит проблему сохранения существа права на политическое объединение к обеспечению демократии (поскольку многопартийность является одной из существенных характеристик демократии). Однако если Европейский суд из этого общего посыла делает вывод о том, что "не может быть никакого оправдания созданию препятствий политической группе исключительно потому, что она стремится... принимать участие в политической жизни страны, чтобы, в соответствии с демократическими нормами, найти решения, способные удовлетворить все заинтересованные стороны" (п. 57 мотивировочной части Постановления по данному делу), то Конституционный Суд РФ приходит к выводу, что резкое повышение численности партий с одновременным введением запрета региональных и межрегиональных партий, с ликвидацией института политических движений, с уже активно обсуждавшимися в тот период переходом к пропорциональной системе выборов депутатов Государственной Думы и отказом от института избирательных блоков (и все это в условиях еще только формирующейся партийной системы страны), не является ограничением права граждан на политическое объединение.

Такое явное несоответствие итоговых заключений при общей логике рассуждений произошло потому, что проблема была выведена из правовой плоскости, где следовало бы оценить рассматриваемую норму с точки зрения ее соответствия правовому началу, в более расплывчатую область политических отношений, где речь пошла не о праве, а о демократии и многопартийности <*>. И здесь в отсутствие ясных правовых критериев Конституционный Суд РФ решил, что ограничение права на политическое объединение можно трактовать не как "создание препятствий политической группе", стремящейся в соответствии с демократическими нормами "принимать участие в политической жизни страны", а как создание условий, при которых в стране может остаться только одна партия. Таким образом, видно, что требование защиты демократии, на которое ссылается Европейский суд по правам человека, слишком неопределенно, чтобы его можно было ставить в основу правовых решений, потому что в странах с неразвитой демократией трактовка этого термина неизбежно будет существенно отличаться от того эталона, на который ориентирован сам Европейский суд <**>. В данном случае Конституционный Суд РФ посчитал, что развитие демократии в стране требует "стимулирования образования крупных общенациональных партий" (п. 3.3 мотивировочной части Постановления по данному делу). Оспаривать этот тезис, оставаясь на зыбкой почве политологических рассуждений, очень трудно. Но совсем другое дело, когда мы переводим анализ проблемы в плоскость правового подхода.

<*> Показательно, что, испытывая затруднения при анализе данной проблемы в правовой плоскости, Конституционный Суд РФ попытался и вовсе перевести ее в область политических отношений, сославшись на то, "что данный вопрос в значительной степени связан с политической целесообразностью" (п. 4 мотивировочной части Постановления). Об этом, по его мнению, свидетельствует то обстоятельство, что в законодательстве зарубежных стран требования к численности членов политической партии или заметно выше, или ниже, чем в ФЗ "О политических партиях", "что обусловлено как задачами, которые в сфере развития политической системы решаются законодательными мерами, так и численностью населения конкретного государства". В этой связи хотелось бы заметить, что в таких странах, как Мексика или Казахстан, она выше, а существенно ниже - практически во всех странах, которые у нас принято называть цивилизованными и демократическими.
<**> Так, в рамках европейской правовой практики "существует однозначно устоявшееся мнение, что не может государство принимать законы, которые нацелены на то, чтобы исключить какие-либо политические силы, действующие в рамках закона, из парламентской жизни" (см.: Ризун Н. Противоречия международного российского избирательного законодательства // Российские выборы в контексте международных избирательных стандартов. Материалы международной конференции. М., 2006. С. 174).

Рассмотрим эту ситуацию с правовых позиций либертарного правопонимания, согласно которому право человека может быть ограничено законом: 1) только с целью защиты других прав и 2) только в той мере, в какой это не нарушает принцип равенства при осуществлении данного права. Когда говорят, что право может быть ограничено с целью защиты других прав, то имеется в виду, что такое ограничение вводится как гарантия против злоупотребления данным правом, то есть против его использования в ущерб другим правам и свободам. При этом мера жесткости таких ограничений задана необходимостью сохранения принципа равенства в сфере реализации данного права. Применительно к нашему случаю это означает следующее. Если законодатель считает, что без указания в законе требований к численности партии осуществление данного права может быть связано с нарушением других прав человека (например, права участвовать в управлении делами государства), то он может ввести соответствующее ограничение права на объединение. В данном случае такое ограничение правомерно, поскольку участие в выборах под видом политических партий различного рода клановых организаций, обслуживающих частные интересы, может дезориентировать избирателей и привести к искажению их воли. Законодательное требование к минимальной численности партии является одной из гарантий против подобного злоупотребления статусом политической партии.

Но, защищая таким образом избирательные права, законодатель не должен вторгаться в существо права на объединение, то есть не должен нарушать принцип равенства в сфере его реализации. Это означает, что численность общероссийской политической партии (как в целом по стране, так и с дифференциацией по отдельным регионам) должна быть такова, чтобы гарантировать отсутствие привилегий и дискриминации при реализации конституционного права на политическое объединение. В сложившейся ситуации особенно важно обеспечить равенство граждан независимо от наличия или отсутствия у них финансовых и административных ресурсов, необходимых для создания многочисленной партии. Это означает, что закон о партиях должен предоставить политически активным гражданам реальную возможность создать общенациональную партию, опираясь лишь на свой энтузиазм, свои организационные ресурсы и политический потенциал своей идеологии.

Российская политическая практика последних лет наглядно продемонстрировала, что никакое требование к численности не станет препятствием для создания партии "сверху", из единого центра, обладающего мощными финансовыми и административными ресурсами. А люди, не располагающие такими ресурсами (обычные граждане, на которых и должен быть рассчитан закон), вряд ли смогут создать партию численностью в 10 тыс., а тем более в 50 тыс. членов (как того уже требует действующий Закон о партиях) с региональными отделениями в половине субъектов Российской Федерации. Особенно если учесть, что Закон о партиях запретил региональные и межрегиональные партии, а также политические движения, на базе которых со временем могли бы "снизу" вырасти партии общероссийского масштаба. Поэтому при решении этого вопроса Суд должен был бы путем юридико-политологической экспертизы (с учетом всего законодательного и политического контекста) выяснить, с какого порога законодательные требования к минимальной численности партии становятся препятствием для создания партии "снизу" путем политической самоорганизации рядовых граждан. Думается, что в этом случае Конституционный Суд РФ вряд ли признал бы правомерным рассматриваемое требование к численности политической партии.

В заключение хотелось бы отметить еще одно важное обстоятельство. Помимо соответствия содержащемуся в ч. 3 ст. 17 принципу формально-правового равенства, закон, ограничивающий права человека, не должен выходить за рамки закрепленных в Конституции РФ гарантий против злоупотреблений правами и свободами со стороны их носителей. Такие гарантии, которые можно вслед за Б.С. Эбзеевым назвать имманентными пределами прав и свобод <*>, прямо или косвенно даны в целом ряде конституционных норм. Наиболее четко они сформулированы в ч. 5 ст. 13, в ч. 2 ст. 29, в ч. 3 ст. 32 и в ч. 2 ст. 34 Конституции РФ, где предусмотрены соответствующие запреты. Косвенным образом гарантии против злоупотребления правами и свободами вводятся в тех случаях, когда конституционный законодатель говорит о том, что граждане имеют право собираться мирно, без оружия (ст. 31), что владение, пользование и распоряжение природными ресурсами осуществляется свободно, если это не наносит ущерба окружающей среде (ч. 2 ст. 36), и т.п. В некоторых нормах в качестве дополнительных гарантий против злоупотребления со стороны носителей конституционных прав и свобод выступают указания на то, что действовать можно только законным способом (ч. 4 ст. 29 и ч. 1 ст. 34).

<*> См.: Эбзеев Б.С. Человек, народ, государство в конституционном строе Российской Федерации. М., 2005. С. 231.

Применительно к политическим партиям подобной гарантией против злоупотребления статусом партии (и в этом смысле злоупотребления правом на политическое объединение) является норма ч. 5 ст. 13 Конституции РФ, согласно которой "запрещается создание и деятельность общественных объединений, цели или действия которых направлены на насильственное изменение основ конституционного строя и нарушение целостности Российской Федерации, подрыв безопасности государства, создание вооруженных формирований, разжигание социальной, расовой, национальной и религиозной розни". Очевидно, что к вопросу о численности партии данное требование не имеет отношения. Но оно становится важным, например, в том случае, когда законодатель пытается запретить партию, цели или действия которой направлены на изменение основ конституционного строя. По смыслу данной нормы такое ограничение права на объединение является неконституционным, поскольку Конституция вводит запрет лишь на цели и действия, связанные с насильственным изменением основ конституционного строя. Поэтому к перечисленным нами критериям, согласно которым право человека можно ограничить законом только для защиты другого права человека и только в рамках принципа формального равенства, следует добавить также положение о том, что закон не должен вводить дополнительные гарантии против злоупотребления правом человека, кроме тех, что указаны в Конституции РФ <*>.

<*> Это очевидное даже с точки зрения здравого смысла правовое требование приходится специально оговаривать только потому, что оно нередко нарушается на практике.

Изложенная логика рассуждений может быть эффективно использована для защиты любого конституционного права, неправомерно ограниченного федеральным законом. На этом примере хорошо видно преимущество либертарной концепции перед естественно-правовым типом правопонимания, научно-практический потенциал которого явно недостаточен для решения сложных проблем правовой практики. Не имея ясного представления о сущности права как особого социального явления, естественно-правовая доктрина предоставляет суду возможность в значительной мере самому решать вопрос о том, насколько правомерно вторжение закона в сферу того или иного основного права. И если судебные органы стран, находящихся под юрисдикцией Европейского суда по правам человека, могут в качестве эмпирического критерия для оценки своей деятельности использовать его решения и правовые позиции, то результаты деятельности самого Европейского суда в отсутствие теоретических критериев для их оценки неизбежно превращаются в истину в последней инстанции. А между тем, как верно замечено, наука начинается там, где она говорит "нет" практике, даже если это практика Европейского суда по правам человека. Неспособность сказать "нет" решениям Европейского суда - это существенный индикатор внутреннего дефекта естественно-правовой доктрины.

Разумеется, и Европейский суд по правам человека, и национальные судебные системы демократически развитых стран могут эффективно защищать права человека и без опоры на либертарную концепцию правопонимания. Однако данное обстоятельство отнюдь не обесценивает научно-практического значения этой концепции. Ведь исходное положение естественно-правовой доктрины, согласно которому все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах, при его последовательной реализации на практике приведет к тем же результатам, что и следование либертарному подходу. А те судебные системы, которые в большей мере ориентированы на легистское правопонимание, вполне могут обеспечить защиту нарушенных прав, опираясь лишь на принцип равенства перед законом и судом (в условиях, когда речь идет о правовых законах и справедливом правосудии). И даже если судья не будет формулировать для себя в качестве концептуального ориентира принцип формального равенства, общая правовая культура не позволит ему далеко отойти от этого принципа при принятии судебного решения. В этом смысле развитая правовая практика вполне способна преодолеть недостатки теории. Однако ситуация в странах, относящихся к так называемым молодым демократиям, где отсутствие демократических и правовых традиций ощутимо сказывается на качестве законодательства и практики его применения, совсем иная. В этих условиях правовая доктрина, основанная на либертарной концепции правопонимания, которая дает ясный теоретический критерий для оценки правовой практики с позиции принципа формального равенства, могла бы стать важным фактором укрепления правопорядка, обеспечения надлежащей защиты прав и свобод человека и гражданина.