Мудрый Юрист

Правовая система средневековой руси: справедлив ли тезис о воздействии древнемонгольской (номадно-кочевой) традиции?

Еремян Виталий Владимирович - доктор юридических наук, профессор кафедры конституционного и муниципального права Российского университета дружбы народов, академик РАЕН.

Вопрос взаимодействия различных социальных систем, несомненно, представляет значительный научный и практический интерес, тем более если речь идет о традиционно спорных и неоднозначно интерпретируемых периодах отечественной государственности и политогенезе в целом. Для ученого-историка, пытающегося каким-то образом ответить на вопросы, изначально имеющие определенный нравственный резонанс, нет ничего сложнее и неблагодарнее, чем, проанализировав соответствующую проблему, сделать общественно-здравые выводы, которые удовлетворили бы всех или хотя бы большинство читающей аудитории.

Исходя из историографического и сравнительно-правового характера настоящей работы, следует сделать одно предварительное замечание. Совокупность проблем становления, развития и стагнации так называемого удельного (или вотчинного, в терминологии некоторых ученых-государствоведов) строя на Руси представляет для нас в основном факультативное значение, иллюстрируя своеобразие поэтапного перехода полисно-вечевых отношений в централизованно-единодержавные. Поэтому, рассматривая характер и особенности русско-ордынских отношений, мы были вынуждены исключить из сферы критического анализа целый ряд вполне самостоятельных направлений исследования, в том числе социальную, экономическую, военную, земельно-аграрную и внешнеполитическую деятельность князей-правителей и их ближайшего служилого окружения, вопросы престолонаследия, борьбу с ересью и взаимоотношения с Русской православной церковью, ограничившись исключительно сферой публично-правовых отношений.

Важнее и принципиальнее другое - показать специфику трансформации монархического (князя) и демократического (веча) элементов политической системы, место и роль в этом процессе привнесенного извне "азиатского фактора". В какой степени соприкоснулись и оказали воздействие друг на друга две столь несхожих между собой системы права - древнерусская (в основе которой лежал оседло-земледельческий, соседско-общинный характер отношений) и древнемонгольская (традиции которой базировались на номадно-кочевой, родоплеменной первооснове)? С учетом сказанного существенным видится генезис княжеских прерогатив публично-правового характера в контексте осуществления монархической ветвью власти судебной и управленческой деятельности <1>. "Общий ход источников права в Московском государстве хотя и ведет к окончательному торжеству закона над обычным правом, - оценивал проблему один из историографов, - но указывает, что законодательство старается лишь узаконить обычай. Установление произвольных норм начинается лишь с конца XVII века. Поэтому МЫ ВПРАВЕ НАЗЫВАТЬ МОСКОВСКИЙ ПЕРИОД ВРЕМЕНЕМ РАВНОВЕСИЯ ЗАКОНА И ОБЫЧАЯ (выделено мной. - В.Е.)... почти вся юридическая жизнь народа предоставлялась в продолжении двух столетий действию обычного права и частной воли князей, не выраженной в письменной форме закона..." <2>.

<1> Многие историографы, опираясь на рассказ древнего книжника-компилятора, полагают, что даже князья позднекиевского периода могут рассматриваться в качестве исключительно самостоятельной, практически самодержавной власти. В связи с чем нельзя не подчеркнуть, что князь домонгольской Руси слабо корреспондирует с монархическим сюзереном-правителем с не ограниченными никем и ничем функциями. Вместе с тем, несмотря на "политический вес" общинно-вечевых институтов, представляется методологически неверным считать князя чем-то аморфным и безлико-подвластным, так как летописные памятники свидетельствуют о том, что княжеская ветвь была необходимым элементом публичной власти в рамках любой из земель-волостей Руси. С другой стороны, бесспорно и то, что сложившийся в позднекиевский период государственный строй трудно ассоциировать с монархической формой правления в ее классическом варианте. "Власть князя, освященная христианской церковью, - делает вывод один из исследователей, с которым нельзя не согласиться, - при Владимире Святом и при сыне его Ярославе получила большое развитие, так что летописец называет уже Ярослава "самовластцем" Русской земли. Но, в сущности, Ярослав не был самовластцем; преемники же его не только не могли продолжить это развитие и усиление власти, но даже не могли удержать и того, что было приобретено Ярославом..." Цит. по: Беляев И.Д. История русского законодательства. Серия "Мир культуры, истории и философии". СПб.: Изд-во "Лань", 1999. С. 118. Государственность, институционально сложившуюся на Руси, судя по всему, следует в определенной мере рассматривать как форму неустойчивого равновесия между двумя важнейшими элементами публичной власти: монархической (в лице приглашенного или наследственного князя) и демократической (в лице вечевых собраний старших волостных городов). Власть князя не была абсолютной, так как фактически повсеместно была ограничена - в принципе или реально - многочисленными вечевыми прерогативами. Вмешательство народных собраний (за исключением Новгорода, Пскова и Вятки) в деятельность князя и его администрации на местах - как постоянно и повседневно действующих властных институтов - осуществлялось лишь в чрезвычайных или форс-мажорных ситуациях. Отлаженная за многие десятилетия система сдержек и противовесов позволяла князю и вечевым структурам, напрямую не вторгаясь в компетенцию друг друга, реализовывать те функции, которые были четко регламентированы обычным правом и нормами договоров-"рядов". Благодаря чему князь позднекиевской и раннеордынской ("владимирской") Руси и предстает перед нами правителем, якобы концентрировавшим в своих руках всю полноту публичной власти. Однако реальная ситуация была как минимум несколько иной.
<2> Цит. по: Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. Ростов-на-Дону: Изд-во "Феникс", 1995. С. 223. Вместе с тем подчеркнем, что государствовед считал "единственными формами закона того времени... а) жалованные и б) уставные грамоты".

Попробуем, хотя бы в самых общих чертах, проследить за тем, каким образом процесс нормативно-правового равновесия отразился на функциях одного из институтов славяно-русской политической системы, в основе которой длительное время лежали княжеско-вечевые и смежные с ними отношения.

Анализ сохранившихся древнерусских и средневековых письменных источников дает повод предположить, что грань между княжескими законотворческими инициативами и повсеместно действовавшим обычным (народным) правом, не имевшими сколько-нибудь серьезных различий <3> - не говоря уже о противостоянии или противодействии друг другу, - была почти неощутима. "Княжое право", по существу, представляло собой одну из форм и разновидностей обычного права ("старины и пошлины" летописных и иных памятников) домонгольской Руси; более того, лишь в подобном качестве оно могло сформироваться и действовать в исследуемый период. Процесс становления государственного и общественного строя, в рамках которого князь (монархический элемент трансформирующейся политической системы) вплоть до середины - последней трети XIV века рассматривается необходимым, важным, но отнюдь не доминирующим публичным институтом, наглядно иллюстрирует нежелание одной из ветвей власти мириться с подобной ситуацией. Если использовать современную терминологию (в ее как бы условно-смысловом значении), то перед нами переход от государственности, так сказать, парламентского типа, в рамках которой князь "вторичен" по отношению к органам непосредственной и представительной демократии, к ее социальному антиподу и противоположности - автократической форме правления (в любых ее проявлениях - деспотии, абсолютизме и пр.).

<3> Попутно отметим (так как этот вопрос уже был детально рассмотрен в первой книге настоящего исследования), что исходя из оценки текстов различных списков Повести временных лет можно вполне уверенно предположить следующее. Летописному автору в какой-то мере была известна дифференциация собственно закона и обычая: "Комуждо языку - овем исписан закон есть, другим же обычаи". Более того, прослеживающаяся дифференциация может служить далеко не иллюстративным обоснованием для констатации того, что у восточных славян уже в период их расселения по территории будущей Русской земли и формирования первых территориально-племенных союзов сложилась система собственного обычного права с известной иерархичностью норм и предписаний. Шел болезненный, но объективно и исторически обусловленный переход от семейно-родовых и родоплеменных отношений к отношениям качественно иного социального уровня, параллельно с которым трансформировались архаичные властно-потестарные институты и традиционно признанные, строго соблюдаемые правовые и поведенческие стереотипы. От обычных норм до писаного права (в полном смысле слова) оставался один шаг, что и зафиксировал летописец на страницах Повести временных лет. Об этом подробнее см.: Еремян В.В. Очерки муниципальной историографии. Древняя Русь (от общины-рода к общине-государству): Монография. М.: Академия права и управления, 2003. С. 242 - 249.

Длительное время субсидиарность просматривалась во многом, в том числе - в подконтрольном характере организации и деятельности княжеской администрации (причем проявлениями субсидиарности являлись не только договорные отношения, сложившиеся между князьями и вечевыми собраниями) <4>. Существенным образом она затрагивала и правовую сферу: приоритетность "старины и пошлины" ни у кого не вызывала сомнений. Тем не менее, несмотря на факт производности княжеских узаконений от норм обычного права, следует признать, что им была присуща известная специфика, причем вполне осязаемая в целом ряде случаев <5>. Одновременно со становлением государственных - вечевых и княжеских - институтов шло формирование системы русского права.

<4> Безусловно, князь X и середины XIV - начала XV веков и его ближайшее дружинно-боярское окружение институционально отличаются друг от друга в не меньшей степени, чем собрания-сходки эпохи племенных княжений и "народоправства" от вечевых органов непосредственной демократии крупнейших древнерусских городов-государств периода их расцвета. Князь как властно-публичный институт был равнозначен самоуправляющейся городской общине, концентрировавшей в своих руках важнейшие учредительные, законодательно-представительные, исполнительно-распорядительные и судебные функции. Поэтому проводить параллель между сельской (крестьянской) и городской (торгово-ремесленно-корпоративной) общиной можно лишь с точки зрения их самоуправленческого характера, не более. В отличие от вечевых общин старших волостных городов (в экономическом, административно-управленческом и военном отношении значительно превосходивших любого князя домонгольской Руси), никакими сколько-нибудь серьезными рычагами воздействия на княжеские структуры сельская соседско-территориальная община не обладала. "Российское самодержавие имеет глубокие исторические корни. Суровые природно-климатические условия сделали процесс разложения первобытного общества у восточных славян необычайно длительным, растянутым на многие столетия. Существенная ограниченность объема совокупного прибавочного продукта в конечном счете диктовала и сравнительно ограниченную на первых этапах численность складывающегося господствующего класса. Больше того, - резюмирует А.В. Милов, - сам облик этого класса на ранних этапах древнерусской государственности был военизированным. Ведь чем меньше объем прибавочного продукта, создаваемого обществом на ранних его этапах, тем сильнее проявляется роль насилия в процессе изъятия и концентрации этого продукта. Кроме того, длительное время даже в условиях существования раннеклассового общества и государства война все еще продолжала сохранять функции своеобразного "средства производства"... На ранних этапах государственности для обычных налогово-управленческих и даже полицейских форм время еще не пришло". Цит. по: Милов А.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М.: Российская политическая энциклопедия, 2001. С. 556 - 557.

Говоря о той или иной степени субсидиарности князя и его ближайшего дружинно-боярского окружения по отношению к институтам непосредственной демократии, мы имеем в виду отношения, сложившиеся между вечем и князем, с четкой регламентацией не только сфер влияния, но и ответственности. Именно эту цель и выполнял договор-"ряд", заключаемый общиной с приглашаемым на княжение правителем. Не умаляя роли монархического элемента политической системы раннего славяно-русского государства, тем не менее повторим неоднократно упоминавшийся тезис: князь был самостоятелен настолько, насколько было возможным или допустимым в рамках княжеско-вечевых отношений. Ситуация начинает меняться лишь в период удельной раздробленности.

<5> Сложившуюся ситуацию можно проиллюстрировать примерно таким образом: как закон начала XXI столетия не может в полном объеме быть реализован без актов подзаконного характера, так и обычное право X - XIV веков стагнировало без княжеских нормативно-правовых инициатив.

Стремясь укрепить новый публично-государственный и общественный правопорядок, князь объективно не мог не опираться на такие фундаментальные институции ранней славяно-русской государственности, как вечевая община (с ее традиционными общинно-мирскими связями, в тех или иных модификациях пронизывавшими все социальные структуры Русской земли) и обычное право <6>. Поэтому дошедший до нас опыт законодательной (уставной) деятельности князей в своей основной массе представляет собой своеобразный синтез обычного права ("закона русского" и "пошлин" более раннего исторического периода) и собственно княжеских установлений. "По одному сохраненному летописью известию, - отмечает современный историк, - князь Владимир Святославич пытался ввести на Руси некоторые нормы византийского уголовного законодательства, ужесточавшие наказание за разбой. Но потерпев в этом деле неудачу, он вернулся к прежним обычаям - стал жить "по устроению отню и дедню". Под этим древним, дохристианским устроением Русской земли летописец разумеет свод правовых установлений, носивший название закона русского... К сожалению, действие его в пределах Руси X в. может быть обрисовано весьма приблизительно, так как мы не знаем, что представлял собой этот законодательный свод в своем первозданном виде. Значительная часть его положений после христианизации страны была отброшена и забыта, что-то вошло в состав Русской Правды, но уже сообразуясь с реалиями XI - XII вв." <7>.

<6> Автор не одинок в своей оценке общинного строя домонгольской и раннеордынской Руси. Если речь заходит о таком историческом явлении, которое вошло в историю Древней и средневековой Руси как общинный строй, то нельзя не напомнить очень верных суждений целого ряда историков государства и права. Об общине как основе русской государственности писали многие представители отечественной науки, начиная с И.Д. Беляева, В.И. Сергеевича, А.Д. Градовского и заканчивая И.Я. Фрояновым, А.Ю. Дворниченко, Л.В. Даниловой, Л.В. Миловым, Ю.В. Кривошеевым и др. По мнению Л.В. Даниловой, община "служила материальной базой и массовой социальной опорой великокняжеской власти в политике объединения и централизации". См.: Данилова Л.В. Сельская община в средневековой Руси. М., 1994. С. 196. В свою очередь, Л.В. Милов отмечал: "Крайняя слабость индивидуального парцелльного хозяйства в условиях Восточно-Европейской равнины была компенсирована громадной ролью... общины на протяжении почти всей тысячелетней истории русской государственности... государственные рычаги, несущие функции управления, уходили в толщу многочисленных структур общинного самоуправления города и деревни". Цит. по: Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса... С. 556, 562.
<7> Цит. по: Цветков С.Э. Русская история: Книга вторая. М.: Центрполиграф, 2004. С. 240.

Одним из важнейших проявлений правотворческой деятельности тех лиц, с которыми в рамках Киевско-Новгородской Руси в целом традиционно ассоциировалось осуществление исполнительно-распорядительных, военно-оборонительных и судебно-карательных функций <8>, являлось издание церковных уставов, то есть конституирование церковного (митрополичьего) суда как особого публичного и юридико-правового института (посредством своего рода октроированной регламентации той сферы отношений, которые возникли в результате крещения русских славян).

<8> Исследование статуса княжеских предписаний-узаконений, степени их воздействия на процесс трансформации социально-экономических и публично-правовых отношений в позднекиевский и раннеордынский периоды государственного строительства в значительной мере связано с формой этих нормативных актов. В отличие от византийской практики, достаточно хорошо знакомой с письменной формой судебных и управленческих решений, древнерусские светские и церковные кодексы (Суд Ярославль, Устав Володимерь, уставы Владимира Святославича (Святого) и Ярослава Мудрого), по существу, не содержат даже косвенной информации о какой-либо письменной фиксации княжеских судебных решений-прецедентов и иных действий юридико-правового характера. Однако - примерно с середины XII века - письменная форма нормативно-правовых предписаний (прежде всего грамот), фиксирующих княжеское волеизъявление, начинает приобретать все более превалирующий характер. Со второй половины XIII века об этом можно говорить уже вполне определенно, так как информация подобного рода неоднократно встречается в северорусских источниках, отражающих специфику княжеско-вечевых отношений: "А грамоты ти, княже, не посуживати", - читаем о требованиях новгородской общины к великому князю Ярославу Ярославичу. Цит. по: Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949. N 2. С. 11.

Наряду с другими ранними восточно- и южнославянскими государственными образованиями Древняя Русь вела "непрерывную борьбу за право", отголоски которой сохранились в отношениях современных государств к правовым системам. Из юридической сферы вытеснялись обычно-правовые нормы, считавшиеся устаревшими, неадекватными или вредными, усиливался авторитет писаного нормативного акта, сужалась юрисдикция общинно-вечевых судов в интересах государственных органов судебной власти и т.д. Итог этой борьбы в пользу формирующегося государства определился с появлением регулярного правотворчества, после того как были настроены и приведены в соответствие друг с другом публичные подсистемы управления и территориально-общинного (городского, пригородно-волостного, сельского) самоуправления, судопроизводства и законодательства. Это могло произойти только на высокой ступени развития славяно-русской государственности, но лишь на данной стадии государству удается оттеснить на нормативную периферию, но не вытеснить полностью, обычно-правовые системы, установить свою гегемонию, но не монополию, в нормативно-правовой сфере.

Традиционно посредством княжеской инициативы (реже - судебным решением-прецедентом) восполнялись пробелы, возникавшие в действующем обычном праве. Первым в ряду актов подобного рода, несомненно, стоит Устав Святого князя Володимира, крестившаго Русьскую землю, о церковных судех <9>.

<9> Примечательно, что в тех греко-византийских канонических и светских источниках, в частности в Номоканоне, которые были заимствованы правителями Киевской Руси после ее крещения и использовались при последующей подготовке славяно-русских правовых документов, какие-либо упоминания о десятине не встречаются, поэтому, видимо, речь должна идти о реципированных памятниках римско-католической церкви.