Мудрый Юрист

Соотношение "монархического" и "демократического" элементов средневековой системы управления сквозь призму даннического характера русско-ордынских отношений

Еремян Виталий Владимирович - доктор юридических наук, профессор кафедры конституционного и муниципального права Российского университета дружбы народов, академик РАЕН.

Если верить летописным источникам, тем более неоднократно и соответствующим образом интерпретируемым апологетами "карамзинской школы", Русская земля первой половины XIII - середины XIV веков представляла собой не что иное, как территорию между "молотом" (римско-католическими орденами) и "наковальней" (азиатскими ордами скотоводов-кочевников), с порабощенным народом и жалкими остатками публичных, в том числе княжеских, институтов. Одним словом - иго, со всеми вытекающими из этого политическими, экономическими и социальными последствиями. "У исследователя есть достаточно оснований полагать, - пишет один из современных авторов, - что после Батыева погрома Руси полностью прекратилась жизнь оной, что она исчезла с лица земли и что вновь рожденная на опустошенных землях Русь настолько мало унаследовала от Руси добатыевой, что считать ее в полном смысле правопреемницей предыдущей, ее продолжательницей по меньшей мере некорректно... И конечно же, говоря о результатах прохождения Батыевых орд по русским землям, нельзя не отметить... по сути дела главного показателя, намного более других определившего поворотное значение этого события для нашей истории. Речь идет о почти поголовном истреблении русского населения" <1>.

<1> Цит. по: Шапран А.А. Парадоксы российской истории. Екатеринбург: Средне-Уральское книжное издательство, 2006. С. 82. Не разделяя столь мрачных и пессимистических оценок, одновременно нельзя не обратить внимания на многочисленные парадоксы тех обобщений, к которым приходит цитируемый ученый. Говоря о "поголовном истреблении русского населения", он, не соглашаясь с выводами М.Н. Покровского, констатирующего тот факт, что жители захваченных ордынцами городов полностью истреблялись, отмечает, по существу противореча сам себе: "А вот здесь мы возьмем на себя смелость вообще не согласиться с мнением известного историка. Ведь если Орда нуждалась в денежных средствах, которые можно было извлечь из покоренных народов только в виде поборов с них, то зачем же уничтожать эти народы? С кого в таком случае потом взимать эти самые поборы?" Более того, точно так же обстоит дело и с тезисом о "полном прекращении жизни оной", "исчезновении" Руси с "лица земли" и отсутствии какого-либо правопреемства старой и новой государственности. Совершенно игнорируя летописные свидетельства о том, что целый ряд важнейших самоуправляющихся городов северо-востока Русской земли, например Тверь, Ярославль, Кострома и др., от степняков-кочевников просто откупились, удовлетворив "традиционные" требования последних, А.А. Шапран все-таки признает, что "три крупных, развитых, культурных центра Древней Руси - Смоленск, Новгород и Псков с прилегающими к ним землями не испытали ужасов, постигших остальную Русь...". При этом констатируется, что "нельзя не помнить, что отличительной чертой установившейся в результате нашествия зависимости от Орды было оставление завоевателем за Русью функций организации своей государственности и управления ею. Фактически это означало признание номинальной государственной независимости Руси...". Там же. С. 88, 90, 92.

Но так ли все было в действительности, вправе ли современный историк государства и права, поддавшись эмоциям, игнорировать очевидные вещи и не обращать внимания на, мягко говоря, научные анахронизмы <2> и целый ряд принципиальных вопросов, вытекающих из специфики русско-ордынских отношений в целом и княжеско-вечевых в частности?

<2> В первую очередь речь идет о выводах и обобщениях, "введенных в научный оборот" одним из родоначальников отечественной историографической традиции (имеется в виду, безусловно, Н.М. Карамзин), незыблемый характер которых базируется на некритическом и односторонне-тенденциозном - промонархическом - анализе немногочисленных средневековых памятников, повествующих о специфике княжеско-ордынских отношений и генезисе древнерусской практики государственного строительства. Общеизвестно, что автору "Истории государства Российского" нередко приходилось (как в случае с "варяжским вопросом", так и "азиатским игом") восполнять имевшиеся многочисленные пробелы в дохристианской и летописной истории, заполняя их собственным субъективным видением тех или иных проблем, нередко игнорируя источники, не вписывавшиеся в его концепцию. Например, "Войну с готами" Прокопия Кесарийского (где византийский автор именует систему правления, сложившуюся у древних славян и антов, не иначе как формой непосредственной демократии и народовластия: "Эти племена... не управляются одним человеком, но издревле живут в народоправстве..."), "Историографию початия имене, славы и разширения народа славянского" Мавро Орбини (Origine de gli Slavi & progresso dell'Imperio Iogo), "Сказание о Словене и Русе и городе Словенске", известное в списке Хронографа 1679 года, и многое другое, в том числе северорусское летописное наследие (например, Новгородскую летопись епископа Иоакима), апокрифы, устное народное творчество, былинный эпос. "По всем правилам критики предполагается, - писал в середине XIX века о вполне схожих процессах, наблюдавшихся во французской науке, известный историк христианства и востоковед Эрнест Ренан, - что изучаемый документ имеет лишь относительное значение, что всякий документ может заключать в себе ошибку, что его можно исправить, основываясь на другом документе лучшего достоинства. Будучи убежден, что все книги, завещанные нам прошлым, созданы людьми, ученый не колеблясь признает тексты неверными, если они друг другу противоречат, или утверждают абсурдные вещи, или категорически опровергаются более авторитетным свидетельством. Напротив, ортодокс, наперед уверенный в том, что в священных книгах не может быть ни ошибок, ни противоречий, решается, чтобы выйти из затруднения, на самые сильные, самые отчаянные средства. Таким образом, ортодоксальное толкование представляет собой сплошные ухищрения; в отдельном случае можно допустить такой прием, но тысячи уловок не могут быть все правдивы...". Цит. по: Ренан Э. Жизнь Иисуса / Пер. с фр. Е. Святловского. М.: Изд-во "Терра", 1997. С. 8.

Летописное наследие, при крайней ничтожности иных письменных документов (например, тех же ханских ярлыков и тарханных грамот), способствует формированию во многом искаженного хрестоматийного представления о той роли, которую играли в этом процессе князья <3> и их ближайшее боярско-дружинное окружение. Следует ли относиться к ним как к элементам публичной власти с собственным, причем перманентно расширяющимся, кругом прав и обязанностей или, несмотря ни на что, характеризовать исключительно сквозь призму частноправовых (удельно-"отчинных") отношений? Кем считать князя (монархическую ветвь власти домонгольского периода) - полновластным государем-правителем, даже с учетом договорно-даннического характера русско-ордынских взаимосвязей, либо обычным земельным собственником, лишенным соответствующих законодательных, исполнительно-распорядительных и судебных прерогатив? Корректен ли вывод В.О. Ключевского о том, что "оскудение нравственно-гражданского чувства в удельных князьях... было одним из признаков... общего упадка земского сознания" <4>, влияние которого не могло не отразиться не только на статусе князей-"отчинников", их полномочиях, но и на трансформации всей системы властных отношений?

<3> Нельзя отрицать того обстоятельства, что летописные своды, дошедшие до нас (не будем говорить по каким конкретно причинам), содержат следы многочисленных редакторских правок, дополнений и изменений, позволяющих по-разному интерпретировать важнейшие события отечественной истории, нередко ставя под сомнение не только хрестоматийность некоторых персонажей, но и историчность действий, совершенных ими. К этому нужно относиться диалектически, однако не кто иной, как "ортодокс, принимает на веру положение, требующее доказательств, - пишет цитируемый выше историограф, - когда упрекает рационалиста в том, что последний искажает историю, если рассказывает ее не слово в слово по документам, которые ортодокс считает священными. Но из того, что факт записан в книге, нельзя заключить, что он верен...". См.: Ренан Э. Жизнь Иисуса... С. 9.
<4> Цит. по: Ключевский В.О. Боярская Дума Древней Руси. Добрые люди Древней Руси: Репринт. с изд. 1902, 1892 гг. М.: Ладомир, 1994. С. 75. "Правительственный характер удельного князя соответствовал уровню его общественного и его политического одиночества. Он все более уединялся в своей отчине, переставал чувствовать себя звеном в родственной цепи князей, облегавшей кольцом всю землю Русскую. Но и в своем уделе он, собственно, был не правитель, а владелец; его княжество было для него не обществом, а хозяйством; он им не правил, не устраивал его, а эксплуатировал, разрабатывал. Он считал себя собственником всей территории княжества, но только территории с ее хозяйственными угодьями. Люди, свободные лица юридически не входили в состав этой собственности. Свободный человек приходил, работал и уходил, был экономической случайностью в княжестве. Князь не видел в нем подданного в нашем смысле этого слова, потому что и себя не считал государем...". Там же. С. 76.

Вполне естественно, что, осуществляя те или иные действия, в том числе в сфере нормотворчества, "суда и расправы", княжеская власть нередко поступала с оглядкой на Сарай и его представителей на региональном уровне. Безусловно, многое делалось посредством метода проб и ошибок, так как в предыдущий исторический период некоторые сферы общественных отношений вообще не носили регламентированный общеобязательными актами-предписаниями характер, а регулировались исключительно нормами обычного права ("старины", "пошлины"). Наиболее рельефно последнее проявилось в процессе постепенного "собирания земель" вокруг Московского княжества и в начальный период формирования самодержавной государственности (в рамках перехода к моноцентристскому - автократическому - режиму).

Судя по всему, правы те ученые-государствоведы, которые считают, что законотворчество "московской верховной власти носило, особенно на первом этапе рассматриваемого периода, преимущественно эмпирический, практико-поисковый характер, подчиненный политико-государственным целям объединения. То есть государственная власть, порождая новые правовые акты, прецеденты и обычаи, зачастую вынуждена была действовать вслепую... Спасительным средством в этих условиях оставались рецепции. Многие нормы не столько изобретались, сколько формулировались на основе известных иностранных законов и правовых памятников" <5>.

<5> Об этом см.: Стешенко Л.А., Шамба Т.М. История государства и права России: В 2 т. Т. 1. V - начало XX в. М.: Изд-во НОРМА, 2003. С. 215. Тем не менее подчеркнем: доминантой в этом процессе по вполне объективным причинам не могли выступать нормы обычного восточного - уйгуро-монгольского - права, так как во многом они были еще более архаичными, чем те предписания древнерусского периода, которые в кратчайший срок необходимо было привести в соответствие с требованиями дня. Да и зачем следовало акцентировать внимание на том, что вполне адекватно и с большей эффективностью восполнялось западными правовыми и публичными институтами? То есть всем тем, что со временем пришло на северо-восток Русской земли из того же Великого княжества Литовского, значительная часть населения которого говорила по-русски и многочисленными нитями (прежде всего православием и общей историей) была связана с междуречьем Оки и Волги.

Сконцентрировав свое внимание на одной из ветвей власти (в той или иной мере носившей зависимый от органов непосредственной демократии характер), монгольские кааны и ордынские ханы не задумывались о возможных, но вполне прогнозируемых последствиях. В итоге на место вечевых собраний и практики публичного обсуждения важнейших вопросов внутренней и внешней политики общины-государства (земли-волости) через несколько десятков лет пришли принципиально иные отношения, в контексте которых уже сложно было представить деконцентрацию власти, выборность князей, посадников, воевод-тысяцких, сотских и подконтрольность одних публичных институтов другим. Каков бы статус ни был у князя и посадско-городского веча, они рассматривались равноправными политическими партнерами, вступавшими в договорные отношения <6>, закрепленные соответствующим актом-"рядом". В основе действий княжеской (монархической) и вечевой (демократической) ветвей власти лежали правовые предписания, многовековые потестарно-архаичные обычаи и традиции народовластия-"народоправства", гласность.

<6> "Договорный" подтекст взаимоотношений князей и вечевых собраний обусловливался (как это может ошибочно показаться на первый взгляд) не только управленческой практикой последних десятилетий домонгольского периода, когда роль и значение институтов непосредственной демократии носили политико-доминирующий характер по отношению к любой другой ветви власти, но и многовековыми традициями "народоправства". Более того, судя по всему, отказываться от нее никто - самостоятельно либо в одностороннем порядке - не собирался. "Азиатский фактор", несмотря на ущемление квазигосударственного суверенитета, данническую зависимость и ограничение властных прерогатив, стал для князей (постоянно ощущавших мощное давление со стороны структур общинно-вечевого самоуправления) и их ближайшего окружения своего рода отмычкой, позволившей со временем открыть шлюзы единодержавию и автократизму. В этих условиях отказ от многовековых традиций коллективного решения важнейших проблем государственного и общественного значения был, так сказать, "делом техники". И еще вопрос, как протекал бы (в том числе с какими социальными издержками и последствиями) процесс эволюции княжеской и вечевой власти без прихода на Русь орд степняков-кочевников?!

Золотоордынские ханы, приватно и вербально договариваясь с конкретным великим или удельным правителем (совершенно игнорируя при этом тот факт, что он всего лишь глава исполнительно-распорядительной власти, пусть и наследственной, с регламентированными договором-"рядом" функциями) <7>, получавшим ярлык на княжение, легитимировавшим претензии на престол соответствующего семейно-родового клана, деформировали сами институциональные основы раннесредневековой славяно-русской полисно-вечевой государственности и права.

<7> Читателю, выросшему на постулатах, сформулированных в обычном школьном учебнике по "Истории России", сложно понять тот факт, причем достаточно исследованный в научной литературе, что "владычество татар над Русскою землею, видимо, не касалось внутреннего устройства Русской земли; татары не вступались ни в отношения князя к земщине, ни в порядки, которыми строилась Русская земля; они, собственно, и не думали спрашивать, что и как делается на Руси, - писал много лет назад один из крупнейших дореволюционных историков государства и права, - они знали только одних князей и требовали лишь покорности и даней". Княжеско-вечевые отношения характеризовались тем, что "и при татарах княжеская власть на Руси по-прежнему главным образом состояла в праве на суд и дань и на определенную часть земли и разных доходов, уступ ленных князю земщиною. Как это прямо свидетельствуют духовные грамоты князей в XIV и XV столетиях... Во всех грамотах князья делят между своими детьми на случай смерти находящиеся у них владения не как частную собственность, а передают детям только те права на то или другое владение, которыми сами пользовались, то есть право суда, дани и разных пошлин, что составляло собственно княжеское право, а не право частного собственника...". Подробнее см.: Беляев И.Д. Судьбы земщины и выборного начала на Руси // Беляев И.Д. Земский строй на Руси. СПб.: Изд-во "Наука", 2004. С. 60, 61 - 62.

По замечанию одного из современных авторов, именно общий характер бесписьменных, юридически не фиксируемых и односторонне неравноправных русско-ордынских отношений коренным образом менял всю систему представлений у многих поколений русских государственных мужей о международных внешнеполитических постулатах и нормах. "Русские князья оказывались лично зависимыми от Орды, как крепостные, они привыкали к рабскому, унизительному положению, они культивировали приспособленческую психологию "двух моралей" и переносили, передавали все это уродливое и рабское в свои государства, практикуя затем на боярах, на дворянстве и особенно на своем народе те же самые приемы, которые применялись по отношению к ним в Орде. Представления о нормах права - как международного, так и государственного, а тем более личного - на несколько столетий были совершенно исключены из системы мышления русского народа. Его систематически приучали, воспитывали в обстановке последовательного, целеустремленного бесправия... Таков был один из важнейших исторических результатов господства Орды над Русью. Ясно, что все это создавало не только препятствия на пути развития русской государственности, придавало этому развитию уродливо-извращенные, чисто рабские черты, но и оказывало огромное негативное воздействие на формирование психологии русской нации в целом, причем как общественной, так и личной психологии" <8>.

<8> Цит. по: Похлебкин В.В. Татары и Русь. М.: Изд-во "Международные отношения", 2000. С. 43. Не разделяя обобщений-презумпций подобного рода, слабо корреспондируемых с критериями объективного историко-правового анализа, процитируем небольшой отрывок из монографии известного французского исследователя второй половины XIX века Альфреда Рамбо (которого трудно заподозрить в каких-либо позитивных преференциях и комплиментарности в отношении государственности и права средневековой - варварской Руси), представляющего собой квинтэссенцию более взвешенного научного подхода. Справедливо, на наш взгляд, констатируя, что монгольское иго в отношении базовых основ общественной жизни и повседневного быта русских славян имело в основном косвенное влияние, западноевропейский ученый подчеркивал следующее. Многие особенности, неоправданно принимавшиеся представителями ряда направлений и школ за следы монгольского влияния, "могут быть так же, если не в большей мере, приписаны собственно славянским преданиям или подражанию Византии. Если московские князья стремятся к самодержавию, то не берут за образец великих ханов, а подчиняются в этом случае естественному развитию привнесенных из Константинополя идей: типом монарха остается по-прежнему римский император Царьграда, а не глава азиатских кочевников. Если русское уголовное право начинает с этой эпохи чаще употреблять смертную казнь и телесные наказания, то не подражает единственно татарам, а действует под возрастающим ежедневно влиянием византийских законов и постепенно увеличивающегося преобладания их правил над древним Ярославовым правом; законы же эти так легко назначают пытку, бичевание, отсечение членов, костер и проч., что нет необходимости прибегать к монгольским обычаям. Обычай повергаться ниц, бить челом, принимать вид рабской покорности, конечно, восточный, но свойствен также Византии. Запирание женщин было в обычае древней Руси, но оно введено греческими миссионерами, и русский терем происходит скорее от эллинского гинекея, чем от восточного гарема, тем более что татарские женщины пользовались свободой до введения магометанства..." (цит. по: Рамбо А. История древней и новой России. Смоленск: Изд-во "Русич", 2001. С. 134).

Сложно оспаривать столь взвешенные выводы (в основе которых лежит все тот же пресловутый методологический - карамзинский - подход, не только игнорирующий вполне очевидные факторы общественно-политического развития, но и неоправданно преувеличивающий негативный характер некоторых тенденций), однако, не вдаваясь в детали, отметим следующее. Нельзя не только между правителями и народом, но и отдельными представителями княжеской ветви власти ставить знак равенства. Одни из них стремились всеми правдами и неправдами получить вожделенный "ярлык" и занять соответствующий престол ("отчину" или "дедину"), другие не щадили ни себя, ни своего ближайшего окружения, борясь с ненавистным захватчиком и укрепляя пошатнувшуюся (но все же не рухнувшую окончательно) государственность.

Однако факт остается фактом: потеряв институциональную опору в лице органов общинно-вечевого самоуправления-"народоправства", широкие слои волостного и посадско-городского населения (причем не сразу, а спустя многие годы) так и не смогли противопоставить что-нибудь адекватное княжеско-царскому самодержавному автократическому режиму и концентрации (моноцентризму) публичной власти в одних руках. Вместе с тем нельзя игнорировать и того исключительно важного обстоятельства, на которое не принято обращать должного внимания, что "вече в первое столетие зависимости от монголо-татар, самое тяжелое время для Руси, активно занималось сугубо внутренними делами: поставлением и отстранением князей, некоторыми другими аспектами общинной жизни..." <9>.

<9> Цит. по: Кривошеев Ю.В. Русь и Золотая Орда // Россия и степной мир Евразии: Очерки / Под ред. Ю.В. Кривошеева. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 2006. С. 185. Примерно таким же образом характеризовал статус органов территориального (земского) самоуправления И.Д. Беляев. Ученый подчеркивал, что "первый орган земского управления на Руси и при татарском владычестве составляло еще народное вече, хотя уже сильно ослабленное князьями при помощи татар... Земское вече по-прежнему составлялось из местных жителей, действительных членов той или другой общины, и по-прежнему еще не выработалось общего веча для всей Русской земли, а в каждом городе и в каждой общине было свое вече; и вече меньшей общины, подчиненной большей или старшей общине, было в послушании у веча старшей или большей общины, по общему исконному на Руси порядку: "А судом и данью тянуть по земле и воде", и как бы по старому русскому закону: "на чем старшие сдумают, на том и пригороды станут". Хотя в сущности старое деление городов на старшие города и пригороды уже потеряло свое прежнее значение... земское подчинение меньших общин большим и при татарах было еще во всей силе, и между городами одного княжества была довольно значительная земская связь, а сельские общины были решительно в подчинении у своих городов". См.: Беляев И.Д. Судьба земщины и выборного начала на Руси... С. 64 - 65.

В столь непростой для судеб национальной государственности ситуации, в значительной мере усугубленной кризисом полисно-вечевого строя второй половины XIII - начала XIV века, вызванного, с одной стороны, уничтожением ряда крупнейших городов-государств юго-запада и северо-востока Русской земли в период активной военной фазы "азиатского нашествия", с другой - перманентной миграцией населения, отдававшего предпочтение патриархальным формам сельского труда и быта, процессам архаизации и аграризации общественных отношений, ни о каком разделении властей и системе "сдержек и противовесов" (в рамках которой на договорно-паритетных началах действовали князь - монархический элемент и вечевые собрания старших волостных городов - демократический элемент древнерусской политической системы) предшествующего исторического периода не могло быть и речи <10>. В отличие от городов Владимиро-Суздальской Руси, в сельской местности, особенно в районах северо-запада, Поморья и Русского Севера (где по-прежнему доминантой выступали вечевые институты Великого Новгорода, Пскова и Вятки) указанный процесс растянулся более чем на несколько веков, что позволило в известной мере сохранить важнейшие властно-потестарные элементы народовластия, общинности, коллективизма и взаимовыручки, правда, со временем также не избежавших функциональной примитивизации <11>.

<10> Одной из главных причин процесса социальной и политической стагнации, наглядно проявившейся в функциях институтов вечевой демократии, следует рассматривать не только качественные изменения, наблюдавшиеся непосредственно в статусе "старших" волостных центров северо-востока Русской земли (таких, в частности, как Ростов и Суздаль), но и общее сокращение городских поселений, веками олицетворявших собой повсеместное распространение различных форм непосредственной демократии ("народоправства") и местного самоуправления. "Положение городов среди княжеских усобиц и прежде было тяжелое, - отмечает В.И. Сергеевич, - теперь оно еще ухудшилось, ибо бывшая в распоряжении князей сила увеличилась татарами, которые пользовались княжескими раздорами для грабежа. Повторяющиеся нашествия татар должны были вконец уничтожить некоторые успехи общественной жизни, достигнутые в дотатарское время; а успехи необходимо предполагать ввиду значительного числа городов, о которых упоминают дотатарские летописи как о пунктах насиженных, население которых принимало деятельное участие в общественных делах...". Цит. по: Сергеевич В.И. Древности русского права: В 3 т. Т. 2: Вече и князь; Советники князя / Под редакцией и с предисловием В.А. Томсинова. М.: Зерцало, 2006 (Русское юридическое наследие). С. 29 - 30.
<11> Несомненно, известное, но не решающее, как того хотелось бы апологетам карамзинской школы, влияние на переход от демократической (вече) к монархической (князь) форме правления оказали "Батыев погром" и последовавшее за этим многовековое татаро-монгольское иго. Речь должна идти о ненасильственном, поэтапном и эволюционном процессе, охватывающем временной интервал вплоть до середины XV века; более того, источники свидетельствуют об активной деятельности вечевых институтов даже в первые десятилетия так называемого московского периода. Например, летописные памятники и договоры, заключенные между княжеской и вечевой ветвями публичной власти, говорят о широком распространении практики непосредственной демократии, причем не только в Великом Новгороде или Пскове, но в Вятке, Полоцке и других землях-волостях. Так, составитель Воскресенской летописи указывает, что в 1469 году, по пути к Казани, воевода великого князя московского вступает в переговоры с самоуправляющейся общиной Вятки, придерживавшейся нейтралитета, с предложением о совместном ведении военных действий против татар. Однако "они же рекоша: изневолил нас царь (казанский) и право свое дали есмя ему, что нам не помогати ни царю на великаго князя, ни князю великому на царя... Вятчане же отказали: коли пойдут под Казань братья великаго князя, тогды пойдем и мы".

В целом аналогичную точку зрения на данный вопрос, помимо И.Д. Беляева и ряда других историков государства и права, имел В.И. Сергеевич: "Что именно татарское завоевание... подорвало в корне участие народа в общественных делах, видно еще из того, что в тех местностях, которых нашествие не коснулось, вечевые порядки сохраняются в XIV и XV веках; таковы Новгородская и Полоцкая волости. Существование народной думы в Новгороде до 1478, а во Пскове до 1510 года не нуждается в доказательствах...". Об этом см.: Сергеевич В.И. Древности русского права. Т. 2: Вече и князь; Советники князя... С. 30.

С учетом муниципально-историографического характера настоящей работы для нас принципиальнее другое - то, какие необратимые внутриполитические деформации претерпели отношения, субъектами-участниками которых на всем протяжении киевского периода истории восточнославянской общинно-полисной государственности были вечевые собрания (игравшие ключевую, определяющую роль в решении большинства социально-экономических, политико-правовых и административно-управленческих вопросов), с одной стороны, и князья-правители - с другой.

В связи с чем зададимся далеко не риторическим вопросом: следует ли оценивать важнейшие славяно-русские властно-публичные институты, акцентируя внимание исключительно на специфике тех значительных (если не кардинальных!) изменений, которыми характеризовался процесс внутренней ломки-перестройки каждого из них? Видимо, и да, и нет, так как в любом случае, скорее всего, мы столкнемся, несмотря ни на что, с относительной структурно-управленческой динамикой княжеской ветви (от жестко регламентированных исполнительно-распорядительных и судебных функций к автократизму "единодержавия") власти и стагнацией, кризисом общинных форм самоуправления и непосредственной демократии. Но это был, несомненно, противоречивый и далеко не одномоментный эволюционный процесс, сопровождавшийся рядом фундаментальных, взаимообусловленных институциональных трансформаций всей совокупности базовых элементов древнерусской общественной и политической системы <12>.

<12> Нельзя не признать, что наш вывод не противоречит оценкам других авторов. "Касаясь вопроса княжеской власти, - констатирует современный историограф, - а ее рост, безусловно, происходил под воздействием татарского фактора, необходимо отметить и еще один фактор - вечевой строй, который, наоборот, сдерживал усиление института княжеской власти в целом...". Цит. по: Кривошеев Ю.В. Русь и Золотая Орда... С. 185.

Продолжая по-прежнему оставаться составной частью государственно-правового механизма, общинно-вечевые институты вместе с тем постепенно начинают терять свои важнейшие прерогативы учредительного характера <13>, в том числе формирование структур исполнительной власти и контроль над их деятельностью. "Что касается княжеской власти, то она получает совсем иные основания, чем раньше, когда древнерусское общество развивалось на общинно-вечевых началах, характеризуемых непосредственной демократией или народовластием. Если до прихода татар Рюриковичи занимали княжеские столы, как правило, по приглашению городского веча, рядясь на нем об условиях своего княжения и принося клятву, закрепленную кресто-целованием, держать договор нерушимо, - делает вывод И.Я. Фроянов, - то теперь они садились на княжения по изволению хана, запечатленному соответствующим ханским ярлыком" <14>.

<13> В частности, один из признанных классиков отечественной исторической мысли (вообще отрицавший сколько-нибудь серьезное влияние "монгольского фактора" на становление и развитие русской средневековой государственности) оценивал характер отношений князей и самоуправляющихся общин городов-государств в крайне пессимистических тонах: "Усобицы между князьями продолжаются по-прежнему, но города не принимают в них участия как прежде, их голоса не слышно; ни один князь не собирает веча для объявления городовому народонаселению о походе или каком-нибудь другом важном деле, ни один князь не уряживается ни о чем с горожанами". См. об этом: Соловьев С.М. Соч. в 18 кн. Кн. II. История России с древнейших времен. М.: Изд-во "Голос", 1993 - 1998. Т. 3 - 4. С. 504.

Справедливости ради, в той или иной мере не разделяя точку зрения С.М. Соловьева, выскажем некоторые замечания существенного характера. Вполне понятно, что в своем анализе историк-патриот опирался в первую очередь на средневековые памятники, в том числе южнорусские и северорусские летописные своды, большая часть из которых, фиксируя соответствующие события, традиционно центральное место уделяет всему тому, что прямо или косвенно корреспондировало с княжеской ветвью власти, одновременно игнорируя деятельность вечевых институтов. Исключение составляют лишь единичные примеры, чаще всего связанные с конкретными форс-мажорными обстоятельствами. (К сказанному следует добавить и традиционную соревновательность авторов-компиляторов, стремившихся преуменьшить заслуги чужого князя или вечевого собрания, неоправданно преувеличивая значимость собственных правителей.) Подобная практика летописания была характерна как для киевского, так и для ордынского и московского периодов российской истории.

Тот факт, что информация об организации и деятельности органов непосредственной демократии носит фрагментарный и эпизодический характер, на фоне судьбоносных событий, обязательными участниками которых непременно являются великие или удельные князья, не должен умалять той роли и политического статуса, которые по-прежнему принадлежали вечевым общинам "старших" волостных городов. Отмеченное выше с полным основанием может быть отнесено к важнейшим направлениям повседневной жизни и внешних сношений, военному делу, сбору дани, пошлин и податей (как для нужд Орды, так и для формирования собственного бюджета). Подтверждением наших слов следует рассматривать далеко не "осторожные" гипотетические предположения о том, что мощные народные выступления 1262 и 1327 годов возглавлялись не кем иным, как великими князьями - Александром Ярославичем (Невским) и Александром Михайловичем. В связи с чем нельзя не вспомнить как минимум двух весьма красноречивых примеров, связанных с отказом горожан-общинников принять на княжение даже тех правителей, полномочия которых были санкционированы в Орде. В первом случае (начало XIV века) - жители Переяславля принимают решение не отказывать в "столе" представителю московского "правящего дома", игнорируя решение хана, во втором - мы видим отказ земско-городской общины Владимира (1371 год) и его пригородов принять на великое княжение князя тверского Михаила. "В тот же год от Мамаева хана из Орды пришел во Тверь князь Михаил тверской с ярлыком на великое княжение... и пошел со Твери возле Волги. А князь великий Дмитрий по всем градам бояр и черных людей привел к целованию не даваться князю Михаилу тверскому и в землю его на княжение Владимирское не пускать...". Кроме того, несмотря на практику получения ханских "ярлыков", предоставлявших право занять тот или иной престол, источники повествуют о том, что древние традиции заключения между посадско-вечевой общиной и князем соответствующего договора-"ряда" (в летописной терминологии - "уряживания") продолжают действовать.

<14> Цит. по: Фроянов И.Я. О возникновении монархии в России // Дом Романовых в истории России. СПб., 1995. С. 31.

От себя добавим следующее, будучи полностью солидарными с оценкой, сформулированной выше. Не менее важным свидетельством "социальной живучести" российского народа и базовых элементов политико-правовой системы, созданной им задолго до прихода скотоводов-кочевников, служит бесспорный факт: институционально славяно-русская государственность не была обезглавлена или катастрофически ослаблена, так как ни один действовавший ранее властно-публичный орган отменен ордынцами не был и продолжал осуществлять практически те же функции. Как это ни покажется странным на первый взгляд, летописи повествуют о "Татарах" и "Орде" не иначе как в контексте повседневной русской жизни, проявлениями которой по-прежнему выступают городские или иные самоуправляющиеся общины, князья с их проблемами, склоками и интригами, дружины, боярские советы, православное духовенство. Например, читаем под 1281 годом: "Сидел на княжении в Ростове Дмитрий Борисович и брату его с ним Константин Борисович, и была меж ними крамола и вражда великая, смирял их и в любовь приводил епископ их Игнатий ростовский, что их еще более в брань приводило, и отъехал князь Константин из Ростова во Владимир к великому князю Дмитрию. А князь Дмитрий Борисович ростовский начал собирать рать и укреплять город, опасаясь брата..." <15>.

<15> См.: Татищев В.Н. История Российская: В 3 т. Т. 3. М.: Изд-во "АСТ", 2003. С. 42 - 43.

Принципиально важным при этом следует рассматривать не стихийно-спонтанный характер организации и деятельности общинно-вечевых структур, как того хотелось бы некоторым историографам, а то реальное место, которое они занимали в механизме государственного (земельно-волостного) управления. По справедливому замечанию А.Н. Насонова, комментировавшего события 1262 года, древнерусское городское вече "давало уже готовую форму для выражения народных настроений. Выступления городов "Ростовской земли" и вылились, естественно, в форму вечевых волнений: "избави Богъ от лютаго томленья бесурменьскаго люди Ростовьския земля: вложи ярость въ сердца крестьяномъ, не терпяще насилья поганых, изволиша вечь, и выгнаша из городовъ, из Ростова, ис Суждаля, изъ Ярославля" <16>.

<16> Цит. по: Насонов А.Н. Монголы и Русь. История татарской политики на Руси // Насонов А.Н. "Русская земля" и образование территории Древнерусского государства. Историко-географическое исследование. Монголы и Русь. История татарской политики на Руси. СПб.: Наука, 2002. С. 255 - 256.

Князь, которому в Орде вручался ханский "ярлык", как бы легитимировавший его статус и полномочия, вовне олицетворял собой всю систему властно-публичных институтов, действовавших в соответствующей земле-волости. Специфика реализации "вверенных" прерогатив выражалась в том, что он был вынужден делегировать часть, причем нередко значительную, исполнительно-распорядительных функций на региональный и местный уровень управления. Так, получив со временем право на сбор дани-"выхода", князь и его ближайшее боярско-дружинное окружение (даже при активной помощи монгольских отрядов) вряд ли были в состоянии осуществить последнее без поддержки городских, волостных и сельских общин, выборных посадников, воевод-тысяцких и сотских-старост, по-прежнему выражавших традиционное вечевое самоуправление, коллективизм, взаимовыручку и всесословное представительство.

Более того, подчеркнем следующее. Летописные памятники свидетельствуют о нередких попытках князей-"отчинников" решать перманентно возникающие "коллизионные вопросы" при помощи татаро-монгольских "царевичей" и их воинских формирований (достаточно напомнить, что лишь Андрей Александрович в период с 1281 по 1293 год не менее четырех раз приводил на Русь ордынские отряды). Однако надо с удовлетворением признать, как бы это ни диссонировало с картиной всеобщего порабощения, нарисованной Н.М. Карамзиным, Н.И. Костомаровым и их последователями, что использовались и традиционные, не запрещавшиеся регионально-туменной администрацией, способы регулирования межкняжеских, в том числе имущественных и наследственных, отношений. Речь идет о созыве княжеских съездов - снемов. "Подобных сведений немного, - справедливо признает один из советских историков, - но они заслуживают внимания" <17>.

<17> См.: Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI - XVII вв. М., 1978. С. 56. Например, читаем под 1262 годом: "В тот же год совет был на татар по всем градам русским, которых хан Батый посажал властителями по всем градам русским, и после убиения Батыя сын его Сартак, и потом иные. Князи русские, согласившись меж собою, изгнали татар из градов своих...". "6804 (1296)... Был же тогда посол от хана из Орды Неврюй. У великого князя у Юрия сошлись с воинами многими, каждый князь свою обиду пред послом говорил. И стали с одной стороны князь великий Андрей да с ним князь Федор Черный Ростиславич ярославский и Константин Борисович ростовский, а на другой стороне против них стали князь Даниил Александрович московский, да князь Михаил Ярославич тверской, да с ними переславцы заодно... И так поделивши княжения, разошлись каждый восвояси". "В тот же год (1340. - В.Е.) князь великий Симеон Иоаннович послал ко всем князьям, да съедутся в Москву помыслить о деле земском...". "...И был князем съезд на Костроме (1360 год. - В.Е.): князь великий Дмитрий Константинович из Владимира и брат его старший князь Андрей Константинович из Нижнего Новгорода, князь Константин ростовский". Цит. по: Татищев В.Н. История Российская... Т. 3. С. 25, 56 - 57, 95, 119.

Полемизируя о специфике русско-ордынских отношений, нельзя рассматривать князей (не только великих, но и удельных) в качестве неких безвольных кукол и вассалов царя-скотовода, хотя бы по той причине, что именно они представляли собой тот правящий класс, с которым татаро-монгольские войска и ханская администрация предпочитали иметь дело. Средневековые официальные источники (впрочем, так же как апокрифы, жития святых и героико-былинный эпос) не доносят до нас информации (может быть, кроме северорусского летописного наследия), содержащей в себе сведения о тесных взаимоотношениях ханов или их представителей с общинно-вечевыми институтами. К этому можно относиться по-разному, в зависимости от собственного понимания давно известных исторических событий, но бесспорно, что князья воспринимались Золотой Ордой в первую очередь как вполне реальная политическая сила ("татары... знали только одних князей и требовали лишь покорности и даней").

По всей видимости, определенная часть "местной элиты", считавшая откровенно оппозиционную направленность деятельности крупнейших самоуправлявшихся общин-городов как минимум вредной, сумела по достоинству оценить "азиатский фактор" в предстоящей борьбе за власть. В отличие от князей и их дружинно-боярского окружения, которым в той или иной мере удалось приспособиться к нововведениям, установив с ханами и ордынской администрацией своего рода modus vivendi, горожане-общинники, воспитанные на началах самоуправления и непосредственной демократии, чаще всего не воспринимали (должным образом?!) тех действий, которые были направлены на ограничение их исконных прав и вечевых свобод. Поэтому монголы "были полны решимости подавить сопротивление городов и ликвидировать вече как политический институт. Для этого... они склонили к сотрудничеству русских князей, которые и сами опасались революционных тенденций вече в Ростове, а также и в некоторых других городах. Совместными усилиями монголы и князья предотвратили общее распространение городских волнений во второй половине тринадцатого века..." <18>.

<18> Цит. по: Вернадский Г.В. Монголы и Русь / Пер. с анг. Е.П. Беренштейна, Б.Л. Губмана, О.В. Строгановой. Тверь: ЛЕАН; Москва: АГРАФ, 1997. С. 353.

Особенно наглядно сказанное выше проявлялось в той, причем не всегда латентной, поддержке (наследственного, политического, военного и финансового характера), оказываемой великокняжеской власти в лице владимирских (а затем - московских) князей со стороны Золотой Орды. "Усиление власти русских князей часто связывается с вооруженной поддержкой их монголо-татарами. Если в прежние времена население того или иного города указывало согласно вечевому решению "путь чист" "нелюбому князю", - отмечает один из современных авторов, - то теперь ситуация меняется. Князь, получив в Орде ярлык, является в город на княжение не только со своей дружиной, но и с отрядом какого-нибудь татарского "мурзы". Кривые татарские сабли несли не только смерть, но и власть" <19>.

<19> Цит. по: Кривошеев Ю.В. Становление Великорусской государственности // История России: Народ и власть / Под ред. В.П. Сальникова. СПб.: Изд-во "Лексикон", 2001. С. 175.

Кроме того, ситуация усугублялась и тем, что у князей северо-восточной Руси начинает проявляться стремление вообще отказаться от практики привлечения к решению большинства "коллизионных" вопросов посадских ополчений (как мощной военной силы, одной из основ городской и земской вольности, экономического и политико-правового суверенитета), все чаще приглашая для этого ордынские кочевые формирования. Забывая о том, что предки многих из них когда-то заняли соответствующий престол лишь благодаря своевременному вмешательству ополченцев-"воев", удельные князья, следуя примеру великого, иногда намеренно идут на сговор с монголами, надеясь на силу и быстроту их конных отрядов. В борьбе за политическое влияние для многих правителей становится выгоднее усилить свою вассально-данническую зависимость от хана и его ближайшего окружения в ущерб государственным интересам и положению местного общинного (земского) населения. Причем в этом просматривалась некая преемственность, так как еще в киевский период участие "поганых нехристей" (прежде всего степняков-половцев) в княжеских усобицах носило перманентный и весьма активный характер.

Иными словами, татаро-монгольское присутствие следует рассматривать как один из существенных факторов если не прямого, то косвенного - латентно-опосредованного - воздействия на целый пласт общественно-политических отношений, связанных с процессом начавшейся институциональной трансформации княжеской ветви власти. Де-юре осуществляя (посредством выдаваемых ярлыков) жесткий контроль над системой традиционного престолонаследия и за перемещением князей "со стола на стол", золотоордынские ханы и их администрация на местах практически (со второй половины XIII века) участвовали в формировании качественно иного властно-публичного статуса большинства из них.

Безусловно, "расквартирование" на территории ряда земель-волостей юго-западной и северо-восточной Руси небольших по численности монгольских военных отрядов и представителей ордынской регионально-туменной ("баскаческой") администрации с весьма серьезными, особенно в первые десятилетия даннической зависимости, полномочиями (объем которых, правда, редко выходил за рамки сбора дани-"выхода" и податей, рекрутирования ополченцев и усмирения местного населения) не могло не вносить определенных корректив в организацию и деятельность соответствующих властно-публичных институтов. Поэтому отрицать, более того - игнорировать наличие "азиатского фактора", акцентируя внимание исключительно на проблемах межкняжеских отношений, не совсем оправданно с любой, в частности научной, точки зрения <20>.

<20> Иллюстрируя специфику тех изменений, которые наблюдались в рамках отдельных княжеств северо-восточной Руси в первые десятилетия ордынского господства, А.Е. Пресняков писал о привнесенных извне властно-публичных институтах: "...надо признать, что в первое время она была много ближе и тягостнее для великорусской жизни, чем мы ее себе представляем. По стольным городам водворились татарские баскаки с воинской силой, чтобы держать в повиновении князей и народ и обеспечить сбор дани. В орде русские княжества ведались даругами, чьи наезды на Русь, как и других "послов" ханских, были и разорительны, и унизительны. Тяжкий произвол чужой и чуждой власти навис над северо-восточной Русью". Об этом см.: Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. М.: Богородский печатник, 1997. С. 58.

Вместе с тем трактовать внешний - "ордынский" - фактор в форме татаро-монгольского владычества в качестве основной причины стагнации и последующего краха вечевого строя не совсем корректно по ряду причин, так как прекращение деятельности полисно-вечевых институтов (рубежом, видимо, следует считать конец XIV - начало XV века) "находит объяснение в глубинных процессах, происходивших в русском обществе того времени, связанных в том числе с изменением государственных форм..." <21>.

<21> Цит. по: Кривошеев Ю.В. Русь и Золотая Орда... С. 186.

Но, проводя вполне уместные в этом случае исторические параллели, нельзя не отметить, что тем же самым практически занимались и князья, чаще всего "садившиеся" на престол посредством его наследования, а не узурпации или насильственного захвата, с одной лишь оговоркой - им необходимо было подтвердить легитимность своих властных претензий получением ханского ярлыка <22>. (Подчеркнем, что параллельно на протяжении многих лет нередко использовались процедуры "призвания на княжение", основанные на практике договорных отношений предыдущего периода, выступавшие, в свою очередь, не только проявлением вечевого строя, но и механизмом сдерживания перманентно усиливающейся княжеской власти.) Русская православная церковь вообще была поставлена в столь выгодное положение, что значительно окрепла экономически, став крупнейшим земельным собственником того времени (есть свидетельства, что православный храм был построен даже в столице Орды - Сарае) <23>.

<22> После чего специальный посланник золотоордынского хана - "элчи" его возводил на престол и приводил к присяге.
<23> Более того, первоначальный шок, вызванный самим фактом прихода на Русь "неведомого народа" и той жестокостью, с которой, например, поступили в отношении Киева, Рязани, Козельска, Владимира и других городов, прошел довольно быстро, практически вернув прежний стиль жизни. Об этом свидетельствуют летописные памятники, авторы-составители которых скрупулезно фиксировали не только случаи, связанные с сожжением и разграблением населенных пунктов и православных храмов, но и все то, с чем ассоциировалась обыденная жизнь вообще и политическая в частности. "В лето 6746. Ярославъ, сынъ Всеволода великаго, седе на столе в Володимери. И бысть радость велика христьяномъ, ихже избави богъ рукою своею крепкою от безбожныхъ Татаръ. И поча ряды рядити... Того же лета князь Ярославъ великыи отда Суждаль брату своему Святославу. Того же лета отда Ярославъ Ивану Стародубъ". Цит. по: Приселков М.Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. СПб.: Наука, 2002. С. 319.

Этот и многие другие примеры (в частности, под 1239 годом есть запись о походе на Смоленск, осуществленном под командованием все того же князя Ярослава Всеволодовича, целями которого были, с одной стороны, стремление поставить этот город под непосредственный контроль Владимира, с другой - отражение военных устремлений литовцев и защита русских территорий; кроме того, нельзя забывать об участии нескольких полков северо-восточной Руси - "Низа" - в битве на Чудском озере) служат подтверждением той мысли, что в первое пятилетие (1238 - 1242), прошедшее после "татарского погрома", никаких серьезных, тем более кардинальных новаций политико-правового характера в структуру и организацию древнерусского общества привнесено не было. Более того, северо-восточная Русь в той или иной мере еще почти пятнадцать лет не будет вовлечена в сферу активных даннических отношений, даже несмотря на то, что великий князь владимирский будет вынужден в 1243 году отправиться в Орду для санкционирования своей власти и получения ярлыка.

Это позволяет поддержать "осторожную" (хотя столь корректная, на наш взгляд, формулировка не совсем адекватно отражает степень критичности авторской оценки в целом) гипотезу о том, что ни о каком порабощении, тем более иге, в хрестоматийном смысле слова, если использовать терминологию представителей карамзинской школы, говорить не приходится. Акценты как минимум должны быть смещены в сторону даннического (или подконтрольного, подвластно-даннического) характера отношений, в пользу которого свидетельствует многое, в том числе сохранение всего того, с чем непосредственно ассоциировалась древнерусская - politeias-вечевая - государственность и территориально-общинное самоуправление <24>.

<24> Автор этих строк полностью разделяет точку зрения ряда исследователей о том, что корни значительной части социальных, политико-правовых и экономических изменений, наблюдавшихся в средневековом русском обществе в последующие за татаро-монгольским нападением два века, следует искать именно в исследуемом периоде, выступающем своеобразной границей двух эпох отечественной истории - домонгольской (киевской) и послемонгольской (московской).

В основном подобная периодизация считается историографами и медиевистами наиболее осязаемой и доступной. Более того, нельзя не согласиться с тем, что в литературе "не раз отмечалось, что не следует преувеличивать значение Батыева нашествия, придавая ему значение решающего, так называемого барьерного события. Действительно, признает Д.Г. Хрусталев, налет орды, пронесшейся смерчем по русским землям, нанес значительный (катастрофический) урон населению и экономике Руси, отразился во многих регионах на социальных и демографических процессах. Однако ОН НЕ РАЗРУШИЛ ВНУТРИПОЛИТИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЫ, ОБЩЕСТВЕННОЙ СИСТЕМЫ РУССКИХ КНЯЖЕСТВ (выделено мной. - В.Е.). Тот самый путь к централизации, на который часто указывают авторы научно-популярных изданий, не был непосредственным результатом монгольского нашествия: Батый расколол русские земли, а процессы централизации начались столетие спустя, причем в большей степени благодаря внутреннему социальному развитию, и охватили прежде всего северо-восток страны". Цит. по: Хрусталев Д.Г. Русь: от нашествия до ига (30 - 40-е гг. XIII в.). СПб.: Евразия, 2004. С. 5 - 6.

Схожие подходы наблюдаются и в оценках пресловутого ига, последовавшего после "завоевания" значительной части территории Русской земли: "Известно, что и иго, то есть система вассально-даннической зависимости, не было установлено сразу после нападения монголов, а стало результатом серии политических договоренностей русских князей с ханами Золотой Орды, причем распространялась эта система отнюдь не на все княжества". Там же. С. 6.

С учетом того что подавляющая часть населения Древней Руси была лично свободной (не соприкоснувшись с тем, с чем пришлось столкнуться к этому времени европейским и азиатским народам), вполне объяснимо то, как болезненно оно воспринимало приход "нехристей-басурман" в лице скотоводов-кочевников, реагируя на него прежде всего как на попрание базовых, фундаментальных устоев многовековой жизни и повседневного быта, важнейшими институциональными (политико-правовыми) проявлениями которых выступали различные формы непосредственной и представительной демократии, сотенная организация общественного устройства, общинное и земско-территориальное самоуправление.

После завершения активной военной фазы и ухода большей части орд-кочевий в Монголию и Дешт-и-Кыпчак (половецкие степи) повседневная жизнь местного населения южных и северо-восточных регионов Русской земли, в сравнительно короткий срок, вошла в прежнее русло, практически мало чем отличаясь от того, с чем ассоциировалась ранее. Под впечатлением мифологем из школьного учебника по "Истории России", человеку, далекому от проблем средневековой историографии, трудно поверить в то, что в течение первых десятилетий так называемого татаро-монгольского ига ничего принципиально нового в характере отношений, сложившихся между княжеской властью и земщиной (полисно-вечевым самоуправлением), не произошло.

В частности, из рассказа летописца известно, что в 1296 году у города Юрьева (Великое княжество Владимирское) состоялся княжеский съезд, в котором от Золотой Орды в качестве судьи-арбитра участвовал ханский посол Неврюй, а от Руси - князья московский и тверской, выборные от посадско-городских общин Переяславля и Суздаля, с одной стороны, князья владимирский, ростовский и ярославский - с другой. "Была брань меж князями русскими о вотчине. Хотел князь великий Андрей племяннику своему Ивану Дмитриевичу Переславль отнять. Князь же Иван пошел в Орду, а после себя приказал вотчину свою Переславль блюсти свояку своему князю Михаилу Ярославичу тверскому. И князь Михаил вступился, не пустил великого князя в Переславль. Был же тогда посол от хана из Орды Неврюй. У великого князя у Юрьева сошлись с воинами многими, - читаем в интерпретации В.Н. Татищева, - каждый князь свою обиду пред послом говорил. И стали с одной стороны князь великий Андрей да с ним князь Федор Черный Ростиславич ярославский и Константин Борисович ростовский, а на другой стороне против них стали князь Даниил Александрович московский, да князь Михаил Ярославич тверской, да с ними переславцы заодно... И так поделивши княжения, разошлись каждый восвояси" <25>.

<25> Цит. по: Татищев В.Н. История Российская... Т. 3. С. 56 - 57.

Не в первый раз зададимся далеко не риторическим вопросом, который в общей редакции звучит примерно так: насколько обоснованы и вообще уместны попытки отождествления одного из периодов средневековой русской истории с чем-то крайне деструктивным? Из анализа некоторых исследователей складывается впечатление, что Русская земля - особенно "раннеордынского" периода - представляла собой выжженную и разграбленную страну с полудиким народом-рабом, утратившим свою общественно-государственную самобытность и этнонациональную индивидуальность <26>, и бесправными, вассально-зависимыми князьями-правителями. С этим можно соглашаться или нет, каждый раз приводя в качестве аргументов мнение "классиков" исторической науки, но быть беспристрастным нельзя.

<26> Уже длительное время некоторые исследователи отстаивают, причем не безуспешно, тезис, согласно которому на генезис древнерусского права решающее воздействие оказали юридические источники (прежде всего "Яса Чингисхана" и "билики"), пришедшие на Русь одновременно с ордами скотоводов-кочевников. Более того, иногда констатируется чуть ли не октроированный характер средневекового славяно-русского кодифицированного законодательства. Контекст подобных мифологем вполне очевиден - показать вассально-зависимый характер отношений, сложившихся между Золотой Ордой и Русской землей.

В принципе полностью отвергать возможное воздействие некоторых правовых норм и институтов, в частности в сфере наследственных, фискальных или уголовных отношений, сложно по той причине, что процесс заимствования не является чем-то экстраординарным в истории многих цивилизованных народов (достаточно вспомнить Гражданский кодекс Наполеона, без серьезных купюр просто переведенный целым рядом стран). Но говорить о превалирующей роли "азиатских обычаев", при многовековой традиции взаимодействия "закона русского" с греко-византийским правовым наследием, наличии собственных кодифицированных источников, обычного права, княжеских судебных прецедентов и уставов, прямо скажем, не совсем корректно с научно-исторической точки зрения. Несомненно, обозначенный вопрос носит дискуссионный характер. Однако безусловно и то, что утверждение о решающем воздействии неких "азиатских норм" слабо аргументировано и практически не подтверждено документально. Проводя известные параллели, нельзя не напомнить о том, каким образом шел процесс "внедрения" греко-византийского законодательства, имевший место задолго до прихода на Русь степняков-кочевников. Анализируя княжескую законотворческую деятельность в домонгольский период, один из современных авторов справедливо подчеркивает: "Несмотря на знакомство с византийским правом, не оно было основой судебно-уставной деятельности русских князей. Такой основой могла быть только реальная жизнь Русской земли (знать которую монголы не могли по целому ряду объективных причин. - В.Е.), реальная сложившаяся юридическая практика, то есть обычное право, осознанно или неосознанно воспринимаемое князьями. Собственно княжеское законотворчество в своих обеих формах могло опираться только на эти реалии, приспосабливаясь к ним или приспосабливая их к своим требованиям...". Цит. по: Алексеев Ю.Г. Судебник Ивана III. Традиция и реформа. СПб.: Дмитрий Буланин, 2001. С. 79. В своей деятельности по осуществлению судебных, управленческих и нормотворческих функций князь (скорее всего, речь должна идти о великих, реже удельных правителях) опирался на целый комплекс источников, среди которых "Великая Яса" и "билики" по существу не обнаруживают себя. То же самое можно сказать и о прерогативах законодательного характера вечевых институтов. Например, сложно представить, чтобы в преамбуле "Псковской судной грамоты" вместо фразы: "Ся грамота выписана из великого князя Александровы грамоты, и из княже Константиновы грамоты, и изо всех приписков псковских пошлин..." вечевое собрание провозглашает, что в ее основе лежит "закон татарский".

Совершенно бессмысленно отрицать в информации (причем чаще всего не лишенной редакторского субъективизма и социальной ангажированности), скомпилированной на страницах славяно-русских, западноевропейских, арабских или персидских рукописей, признаки наличия как отрицательных, так и положительных тенденций в рамках взаимодействия столь разных - на тот момент - политико-правовых и религиозно-нравственных культур. Вполне естественно, что подобную точку зрения не все считают бесспорной (что, впрочем, не имеет решающего значения для целей настоящей работы). Так или иначе, но многое из того, о чем идет речь, не отрицается апологетами соответствующих концепций - говорится ли при этом о влиянии (степень воздействия в данном случае большой роли не играет) или о его отсутствии a priori. В совершенно ином положении находится историзм вечевого строя как одной из нетрадиционных - не классических античных - форм полисной демократии и самоуправления, которому на протяжении нескольких десятков лет приходится "оправдывать" свое существование.

Итак, что же следует из цитаты, приведенной выше? В небольшом отрывке перед нами де-факто сразу несколько "сюжетов", среди которых княжеский съезд, решение коллизионных вопросов в присутствии лица, с которым олицетворяется верховная власть, обязательное участие представителей вечевых общин в княжеском суде, иллюстрирующих не только специфику отношений между ханами и как минимум пятью русскими правителями, но и подтверждающих тезис о том, что в организации традиционных властно-публичных институтов принципиальных системных изменений (даже через пятьдесят лет после получения Ярославом Всеволодовичем первого в истории русско-ордынских отношений великокняжеского ярлыка) не произошло. Более того, к сказанному следует добавить, что в первоисточниках встречаются упоминания о неоднократном направлении в Орду послов крупнейших самоуправляющихся волостных городов <27>.

<27> Нас могут упрекнуть в неправильном прочтении и неверной интерпретации давно известных исторических фактов, изучению которых посвящены горы научной, учебной и публицистической литературы. Однако из чего следует, что тот же автор "Бедной Лизы" или его последователи осуществили последнее соответствующим образом, только тем, что это было сделано в процессе формирования столь популярной до сих пор историографической - промонархической - концепции? Но разве это может служить основанием беспрекословного следования довольно сомнительным постулатам, историчность которых нередко не подтверждена документальными и материальными свидетельствами? Не говоря уже об элементарной логике. Как бы того ни хотел Н.М. Карамзин, рассматривая доминантой политических процессов князей-самодержцев, игнорировать организацию и деятельность общинно-вечевых институтов можно лишь в том случае, если своего рода "разделительной границей" являлся приход на Русь орд скотоводов-кочевников и первые годы так называемого татаро-монгольского ига, а не конец XIV - середина XV века. "Талант историка заключается в том, - подчеркивал Эрнест Ренан, - чтобы создать правдивое целое из частей, которые сами по себе правдивы лишь отчасти...". См.: Ренан Э. Жизнь Иисуса... С. 19.

Лишь где-то с середины XIV века ситуация начинает существенным образом меняться <28>, выводя на передний план великих князей (монархический элемент государственного строя, сложившегося у русских славян) и их областную администрацию. К концу "ордынского" периода земщина (прежде всего посадское население вечевых общин-городов) уже настолько утратила свое значение в общегосударственном механизме управления, что ее когда-то всеобъемлющие прерогативы и функции ограничиваются теперь вопросами исключительно местного характера, в том числе раскладкой податей (так как определение их общего количества и размеров перешло в исключительное ведение князей) между дворами-домохозяйствами и территориальными общинами. Однако, как это ни парадоксально, проведенные переписи-"исчисления" населения юго-западных, северо-восточных и северо-западных волостей Русской земли и установление соответствующих платежей и повинностей в пользу Золотой Орды <29> способствовали тому, что многие права самоуправляющихся городов и сельских общин (на фоне безусловного роста влияния княжеской ветви власти) были сохранены. Что позволяет с уверенностью говорить о северо-восточном вече "как о реально действующем властном органе всего народа, чутко и остро реагирующем на любые изменения в социально-политической жизни, сохранившем и развившем с учетом новых условий традиции древнерусского периода" <30>.

<28> Высказанное замечание относится ко всем сферам княжеской деятельности, в том числе нормотворчеству. Исследуемый период наглядно свидетельствует о трансформации норм княжеского права из предписаний местного, локального уровня в общегосударственные - великокняжеские. Сравнительный анализ уставных грамот (например, князя Святослава Ольговича церкви святой Софии в Новгороде или князя Ростислава Мстиславича смоленской епархии) позволяет сделать несколько выводов. Вполне естественно, что эти грамоты не имели общенормативного характера, в большей мере соответствуя жалованным грамотам XIV - XV веков, чем корреспондируя с княжескими уставами в полном смысле этого слова.

Несколько иной юридико-правовой характер просматривается в уставе князя Всеволода Мстиславича, в котором можно видеть попытку приспособить устав великого князя киевского Владимира (Святого) к специфическим реалиям новгородской жизни. Другими словами, этот юридико-правовой документ следует рассматривать не иначе, как памятник северорусского законодательства, в концентрированной форме отразивший процесс конвергенции важнейших новгородских властно-публичных институтов - городского вечевого собрания и князя. Об этом см.: Юшков С.В. Устав князя Всеволода // Труды выдающихся юристов. М., 1989. С. 345 - 369; Алексеев Ю.Г. Псковская судная грамота и ее время. Л., 1980. С. 35 - 36; Фроянов И.Я. Древняя Русь. М.; СПб., 1995. С. 308.

Вывод, сформулированный выше, наглядно иллюстрируется непосредственно процедурой принятия уставов. В первом случае перед нами реализация прерогатив, осуществленная великим князем киевским самостоятельно, так сказать в узком семейном кругу. Источники свидетельствуют, что князь обнародует устав "згадав со своею княгинею Анною и со своими детьми". В отличие от Владимира, Всеволод не может проигнорировать возможной реакции со стороны вечевого собрания, его выборных органов и самоуправляющихся торгово-ремесленных общин, поэтому (помимо княгини, ближайшего боярского окружения и владыки) он "сьзвал... 10 соцких и старосту Болеслава и бирица Мирошку и старосту Иванского Васяту". Следовательно, княжеский устав одобряется (перед нами своего рода контрассигнация, если использовать современную терминологию) другой ветвью публичной власти крупнейшего города-государства средневековой Руси.

<29> Исходя из вполне устойчивой практики вербального характера договоренностей между ханом и соответствующим правителем, получавшим "ярлык" на княжение, адекватно определить объемы собираемых даней и податей не представляется возможным, даже на гипотетическом уровне. Пресловутая "десятина", торговые и прочие пошлины или тот же "черный бор" могли бы в какой-то мере сформировать представление о масштабах даннической зависимости, но лишь при следующем условии: полном прекращении миграции сельского и городского населения из одного княжества в другое. В противном случае говорить что-либо определенное - не более чем банальная подтасовка фактов (если не стремление выдать желаемое за то, чего на самом деле, может быть, и не было). Абстрагироваться от тезиса "о поголовном обложении" всего населения подвластных или подконтрольных Золотой Орде южных, северо-восточных и северо-западных регионов Русской земли проблематично по целому ряду причин.

Фискально-податной единицей являлся отдельный двор, дворохозяйство, следовательно, исчислялись именно они, а не отдельные люди. Но как в такой ситуации быть с теми, кто не имел недвижимости и вел неоседлый образ жизни? А как быть с той частью местного населения, статус которой носил зависимый - полностью или частично - характер; подпадали под обложение со стороны Орды княжеские и боярские холопы и другие категории лично несвободных, если нет, то каким образом осуществлялось возмещение недополученных податей - за счет князя, боярина, общины? Наконец, далеко не риторически звучит вопрос, общий смысл которого сводится к следующему: кто непосредственно - князь и его ближайшее окружение либо татарские баскаки и данщики - делали все, чтобы у населения не оставалось надежды на будущее, так как изымалось большее из того, чем владела отдельная семья или семейная община? Исходя из того, что значительная часть общин-городов северо-востока Русской земли была разрушена и разграблена не в период активных военных действий со стороны азиатских орд-кочевий, а в процессе перманентных межкняжеских конфликтов за обладание тем или иным "столом", вполне допустимо предположить следующее. Простой народ испытывал на себе своего рода двойной "налоговый прессинг" - княжеский и ордынский, причем в обоих случаях в лице великого князя или его наместника. С одной стороны, князья были обязаны выполнять возложенные на них ханом обязанности по сбору дани (при невыполнении - потеря ярлыка, видимо, рассматривалась лишь частью последующих репрессивных мер в отношении правителя-должника), используя любые механизмы для достижения поставленной цели, вплоть до насильственных. С другой стороны, князь - прямо или косвенно - "кормился" за счет своей территории, и большее из того, что оставалось после сбора "ордынского выхода", должно было поступить в его казну. В этом и следует искать причины бедственного положения жителей многих земель-волостей, а "не навешивать всех собак" на так называемое многовековое татаро-монгольское иго.

<30> Цит. по: Кривошеев Ю.В. Русь и Золотая Орда... С. 186.

Причем, какими бы противоречивыми на первый взгляд ни казались отношения между территориальными общинами и теми, с кем традиционно ассоциировалась исполнительно-распорядительная и судебная власть как таковая, в этом прежде всего были заинтересованы великие и удельные князья. Вполне естественно, что причин подобной заинтересованности было несколько (судя по всему, не самую последнюю роль при этом играли и чисто меркантильные интересы), однако наиболее принципиальным представляется следующее обстоятельство. Их собственное положение, связанное со сбором дани-"выхода", рекрутированием ополчения и прочими проявлениями даннического характера русско-ордынских отношений, в значительной мере по-прежнему зависело от тех, с кем на протяжении многих лет они были вынуждены "мирно сосуществовать", - структур непосредственной демократии и вечевого самоуправления <31>.

<31> По мнению М.Н. Покровского, социально-политические последствия ордынского нашествия не ограничились лишь тем, что оно способствовало резкому ускорению процесса разложения городского строя Древней Руси. Историк-марксист, на наш взгляд, был прав, когда констатировал, что "татарщина шла не только по линии разложения старой Руси, а и по линии сложения Руси новой - удельно-московской". Основная "тенденция орды - эксплуатировать покоренное население как данников - вполне соответствовала новым течениям, какие мы наблюдали в княжеской политике XII - XIII веков. Но татары и тут, как в деле самого завоевания, "пахали" глубже. Во-первых, они, не довольствуясь прежними способами сбора - отчасти по аппетиту берущего, отчасти по силе сопротивления дающего, - организовали правильную систему раскладки, которая на много веков пережила самих татар. Первые переписи тяглого населения непосредственно связаны с покорением Руси ордой; первые упоминания о "сошном письме", о распределении налогов непосредственно по тяглам... связаны с татарской данью XIII века: раньше, по всей вероятности, огулом платила вся вервь - для уголовных штрафов, это мы знаем наверное, но нет основания думать, что дань платилась иначе. Московскому правительству впоследствии ничего не оставалось, как развивать далее татарскую систему, что оно и сделало. Но татары внесли в древнерусские финансы не только технические усовершенствования; они, поскольку это доступно действующей извне силе, внесли глубокие изменения и в социальные отношения, опять-таки в том направлении, в каком эти последние начали уже развиваться раньше под влиянием туземных условий...". Цит. по: Покровский М.Н. Русская история: В 3 т. Т. 1. СПб.: ООО "Полигон", 2002. С. 97.

Во-первых, проблема состояла в том, что Орда облагала данью, различными податями, пошлинами и службами-повинностями <32> лишь ту часть местных жителей, которые были внесены в так называемые податные переписи, иначе говоря, всех тех, кто подпадал под статус "численных людей" или "численников". Поэтому каждый князь, получавший право сбора некой совокупности установленных платежей, был заинтересован в увеличении общего количества жителей, подконтрольной ему территории, так как, помимо "ордынского выхода", ему требовалось собрать что-то и для собственных нужд.

<32> Характеризуя степень даннической зависимости вообще, с учетом ее особенностей на Руси в частности, один из отечественных исследователей писал: "Если говорить о дани не как о специфически русском термине, в разные времена обозначавшем разные виды эксплуатации, а как о выражении особой - даннической - эксплуатации, то, на наш взгляд, данью, в отличие от контрибуции, следует называть относительно регулярные поборы и, в отличие от налога и подати, поборы, взимаемые в покоренной чужой общине, племени и т.д., которые при этом остаются более или менее самостоятельными...". Об этом см.: Першиц А.И. Некоторые особенности классообразования и раннеклассовых отношений у кочевников-скотоводов // Становление классов и государства. М.: Изд-во "Наука", 1976. С. 291.

Рассматривая генезис княжеско-вечевых отношений, следует учитывать два обстоятельства. Прежде всего, тот факт, что "относительно сбора дани и других податей и пошлин... везде участвовала земщина", так как "в сборе податей и в счете земских служб и при татарском владычестве оставался почти старый порядок". Вместе с тем "важное и коренное изменение в этом деле состояло в том, что князь во время владычества татар стал назначать то или другое количество общей подати на целое княжество, не советуясь с земщиной, а прямо именем татарского хана, и земщина против этого грозного имени уже не имела никакого голоса. Это важное изменение своим прямым последствием имело то, что в продолжение татарского владычества назначение податей всецело перешло в руки князей без всякого контроля, а за земщиною только осталась одна раскладка назначенной подати" <33>.

<33> Цит. по: Беляев И.Д. Судьбы земщины и выборного начала на Руси... С. 66.

Не следует игнорировать то, что традиционной проблемой на Руси (на северо-востоке особенно) всегда считалась диспропорция между масштабами территории и количеством жителей. Вследствие чего князья были вынуждены предпринимать соответствующие (правда, не всегда адекватные) меры, направленные, с одной стороны, на ограничение процесса миграции населения, с другой - на создание условий, необходимых для закрепления "пришлых", в основном оседавших в сельской местности, в том числе минимально ограничивая практику общинного самоуправления.

Во-вторых, "ордынским выходом" облагались все виды земель, входивших в состав подвластных или подконтрольных территорий и промыслов (за исключением тех, в отношении которых действовали специальные иммунитеты, имущественные льготы и привилегии) <34>, в связи с чем князья очень неохотно шли на то, чтобы изменять статус "тяглых" земель, население которых непосредственно выплачивало дани и подати и несло соответствующие повинности. Во многих договорных грамотах ("докончаниях" средневековых русских источников) исследуемого периода в качестве одного из обязательных условий встречаются пункты, в которых провозглашается стремление князей в максимально доступных формах способствовать сохранению лично свободного статуса "численных людей", препятствуя обращению их в феодально-зависимую составляющую сельского населения, закрепляя за ними земельные наделы. Неслучайно, что большая часть договорных грамот декларирует - в виде определяющего - следующий принцип взаимоотношений: "А численных людей блюсти, с одинаго а земель их не покупати" <35>.

<34> Прежде всего речь идет о Русской православной церкви, недвижимости, земельных наделах и имуществе, находившихся в ее собственности. Согласно правилам, сформулированным еще самим Темучином-Чингисханом (в так называемой "Книге запретов"), монгольские ханы установили с иерархами Русской православной церкви и духовенством отношения, которые можно квалифицировать как покровительство. Анализ ханских ярлыков и тарханных грамот свидетельствует о том, что не только непосредственно представители духовенства, но и все церковные люди подпадали под действие особых условий. Во-первых, митрополитам было предоставлено полное право осуществлять правосудие (вплоть до уголовного) над всеми, подпадавшими под их юрисдикцию.

Во-вторых, за митрополитами и церковью были закреплены все владения, принадлежавшие им. Более того, был наложен запрет "чинить какие-либо обиды" людям и собственности, непосредственно принадлежавшим церкви. "Да не вступает никто же ни в чем в церковныя и в митрополичи, - читаем в ярлыке хана Узбека 1313 года, - ни волости их, ни села их, ни во всякие ловли их, ни в бортни их, ни в земли их, ни в луги их, ни в лесы, ни в волостныя места их, ни в мельницы, ни в зимовища их, ни в стада их конския, ни во всякие скотския стада, ни во вся стяжания и имения их церковныя, и люди их, и вся причты их, и вся законы их уложенныя старыя от начала их, - то все ведает митрополит, или кому прикажет; да не будет ничтоже причинено или порушено, или кем изобижено...".

В-третьих, весьма льготный режим налогообложения (в том числе полное освобождение от дани-"выхода", податей, "служб"-повинностей, всех пошлин и рекрутского набора) распространялся не только на всю иерархию русского духовенства и конфессиональные владения, но и местное население, подпадавшее под юрисдикцию православной церкви. "А поедут наши баскаки и таможники и данщики, поборщики по сим нашим грамотам, как наше слово молвило и установило, да все будут целы сборныя церкви митрополичи, никем ни от кого не изобижены вся его люди и вся его стяжания, как ярлык имеет: архимандриты, игумены, и попы и вся причты церковные ничем никто да не будет изобижен, дан ли нас емлют, или иное что ни буди: тамга ли, поплужное ли, ям ли, мыт ли, мостовщина ли, война ли, ловитва ли, кая ни буди наша, или егда на службу нашу с наших улусов повелим рать сбирати, где восхотим воевати, а от соборныя церкви и от Петра митрополита никто же да не взимает и от их людей и от всего причта...".

В-четвертых, льготный податный режим так же охватывал собой и представителей ремесленно-промыслового сословия, осуществлявших свою деятельность на церковных землях. "А что будут церковные люди, ремесленницы кои, или писцы, или каменные сдатели, или деревянные, или иные мастеры, каковы ни буди, или ловцы, какого лова ни буди, ни сокольницы; и в то наши никто не вступаются, и на наше дело да не емлют их и да не отнимают ничего же". Наконец, помимо прочего, в частности неприкосновенности церквей, монастырей и часовен, установления смертной казни за убийство церковных людей, возможности митрополиту принимать на службу представителей любых сословий, ханскими ярлыками предписывалась обязанность церковных людей находиться в повиновении у высших духовных иерархов. "Дали есмы Петру митрополиту грамоту сию крепости для, да сию грамоту видящее и слышащее вси людие и все церкви и все монастыри и все причты церковные да не прислушают его ни в чем, но послушни ему будут по их закону и по старине, как у них изстари идет".

Как мы видим, огромное количество территории и проживавшего на ней населения было с формально-юридической точки зрения вычленено из сферы влияния не только ханской администрации, но и русских князей. Вместе с тем важнейшим представляется тот факт, что правовую основу всех социально-экономических отношений составляли обычаи и нормы писаного славяно-русского права, сформировавшиеся еще в предыдущий период.

<35> Исходя из этого, каждый нетяглый человек, приобретавший в качестве собственности участок тяглой земли, был либо обязан заплатить соответствующей общине такую стоимостную сумму, проценты от которой в полном объеме возмещали бы размер всех податей, причитавшихся с купленного надела, либо приписаться к тяглым людям или "тянуть" судом и податями вместе с тяглыми; в противном случае - купленный участок земли у него изымался.

Попутно отметим, характеризуя такие средневековые правовые источники, как духовные и договорные грамоты, что, в отличие от Русской Правды и церковных уставов, не лишенных известной системности или даже кодифицированности, более того, содержащих постоянно действующие правовые предписания общего характера, в актах князей мы обнаруживаем варианты казуального применения норм древнерусского права. Содержание духовных и договорных грамот представляется наглядной иллюстрацией правоприменительной деятельности великих и удельных князей, выраженной чаще всего в виде конкретных наследственно-имущественных распоряжений завещателей, долговременных и краткосрочных межкняжеских соглашений и пр. Благодаря им в оборот вводится в значительной степени обновленная сословная терминология. В частности, архаичное название "княжие мужи" практически исчезает. Вместо него для обозначения ближайшего княжеского окружения и представителей высшего служилого сословия отныне используется термин "боярин"; вместо прежней терминологии ("детские", "отроки"), использовавшейся применительно к членам младшей княжеской дружины, все чаще встречаются упоминания о "детях боярских", "слугах вольных", "слугах дворовых" и "дворянах". Примерно аналогичная картина предстает перед нами, если речь заходит о неслужилом населении, обозначавшемся ранее термином "люди", подразделявшихся на "горожан" и "смердов". Теперь городское и сельское тяглое население носит общее название "черные люди" или "земские". Источники не содержат какой-либо дифференциации населения в зависимости от места постоянного проживания. Даже в отношении несвободного населения - холопов - прослеживаются известные новации: если ранее встречалось унифицированное обозначение института зависимых крестьян, так называемое "обельное холопство", то появляется еще один термин - "челядь дерноватая". См.: Ключевский В.О. История сословий в России. Полный курс лекций. Мн.: Изд-во "Харвест", 2004. С. 61 - 62.

Тем самым, вполне корректным представляется вывод о том, что в течение длительного периода времени (первых ста или чуть более лет) роль и значение институтов общинно-вечевой демократии и территориального - земского - самоуправления были по-прежнему столь существенными, что не позволяют согласиться с утверждением об их повсеместном исчезновении, тем более насильственной ликвидации <36>.

<36> Важнейшим признаком того, что о "закате" общинно-вечевой демократии (более того, сказанное ниже, косвенным образом свидетельствует о надуманности проблемы краха славяно-русской государственности вообще) применительно к "раннеордынскому" периоду говорить преждевременно, является внутреннее устройство земщины, практически не изменившееся после прихода на Русь степняков-кочевников. Несмотря на то что уже в процессе проведения первых переписей населения в рамках подконтрольных Орде территорий начали действовать десятники, сотники, тысячники и темники, опиравшиеся в своей работе по сбору дани и рекрутированию ополченцев на монгольскую практику и традиции управления, общинная организация русских славян и выборный характер земско-самоуправленческих институтов остались неизменными. Судя по всему, привнесенные на Русь структуры, использовались, применительно к архаично-традиционной - сотенной - организации, лишь при сборе дани-"выхода", причем лишь до тех пор, пока последнее находилось в ведении непосредственно представителей ханской администрации - данщиков и бесерменов-"откупщиков". Как только указанные полномочия были переданы в компетенцию великих, а затем и удельных князей, о сохранении ставших практически ненужными, военно-административных институтов, с которыми ассоциировалось монгольское присутствие и вассально-даннический характер отношений, можно говорить исключительно в ретроспективном контексте.

Достаточно обратиться к первоисточникам и официальным документам, чтобы убедиться в том, что уже в самом начале XIV века каких-либо известий о тысячниках или "темниках" в них не обнаруживается. Во всех дошедших до нас договорных грамотах той поры фиксируется не привнесенная извне дифференциация жителей Русской земли на десятки, сотни, тысячи и тьмы, а исконное деление на сотни. Причем в отличие от татаро-монгольской практики, в рамках которой сотня являлась не чем иным, как численной единицей местного населения, русская традиция рассматривала сотню в качестве общинно-социальной структуры, объединявшей людей согласно их деятельности и роду занятий. Например, в договорной грамоте великого московского князя Дмитрия Ивановича (Донского) с двоюродным братом, серпуховским князем Владимиром Андреевичем 1362 года, в частности, продекларировано: "А которые люди потягли к дворскому, а черные люди к сотникам, тых ны в службу не приимати...". В свою очередь, в грамоте тех же князей 1388 года говорится о том, что "а которые люди дворскому, а черные люди к становщику, ты хны в службу не приимати".

Некоторые новации, зафиксированные в средневековых памятниках, все же встречаются, но и они никакого отношения к ордынской системе управления не имели, так как отражали те общественно-экономические изменения (прежде всего, социальную стратификацию и имущественную дифференциацию), которые на протяжении многих лет происходили в русском обществе. Как и прежде, земское население Русской земли делилось на две основные группы - горожан и сельчан, но в рамках генезиса традиционной городской организации все рельефнее начинают проявляться процессы, отражающие социальные и экономические реалии того времени. Так, в Москве в среде торгово-ремесленного населения мы видим новое деление: на гостей, суконников, сурожан и купцов. "А гости, и суконников, и городских людей блюсти ны с одинаго" (договорная грамота 1388 года); "А что есмь занял у гостей и у суконников шесть сот рублев... и на кабалах, есмь то серебро подписал" (договорная грамота великого князя Василия Васильевича с князем галицким Юрием Дмитриевичем 1433 года); "Поят же тогда князь великий с собою десять мужей: сурожан, гостей" (летопись под 1379 годом).

Последнее подтверждается в том числе наличием у "старших" волостных городов (и пригородов, "тянувших" к ним) собственных ратей-ополчений, возглавлявшихся избираемыми вечевыми собраниями воеводами-тысяцкими. "А московская рать, - зафиксировано в договорной грамоте 1388 года Дмитрия Ивановича (Донского) с князем Владимиром Андреевичем, - КТО ХОДИЛ С ВОЕВОДАМИ, ТЕ И НОНЕЧА С ВОЕВОДАМИ, А НАМ ИХ НЕ ПРИМАТИ (выделено мной. - В.Е.)". Но уже при следующем великом князе московском Василии Дмитриевиче институт выборных земских воевод-тысяцких прекращает свое существование; земские воинские формирования переходят под юрисдикцию собственных княжеских воевод: "А МОСКОВСКАЯ РАТЬ ХОДИТ С МОИМ ВОЕВОДОЙ (выделено мной. - В.Е.)", - говорится в его договорной грамоте с тем же князем Владимиром Андреевичем <37>.

<37> Правда, напомним, что в масштабе Московского княжества процесс наступления на земско-вечевые права начался еще при Дмитрии Ивановиче (Донском), не назначившем нового воеводу после того, как умер тысяцкий Василий Вельяминов, тем самым с формально-юридической точки зрения лишив посадско-городскую общину права иметь своих представителей в княжеской администрации. Многие исследователи считают, что именно это решение в значительной мере спровоцировало начало массового перехода земских бояр на службу в великокняжескую дружину. Со временем московские князья "так успели привязать к себе... земщину, что без всякого опасения могли дать ей значение, почти одинаковое с дружиной, и до того возвысить ее перед другими земщинами, что служить по "московскому списку" для дружинников удельных князей и для земцев других городов считалось привилегией и высшим почетом". Об этом см.: Беляев И.Д. История русского законодательства. Серия "Мир культуры, истории и философии". СПб.: Изд-во "Лань", 1999. С. 280.

Думается, что именно княжеская ветвь власти, как никто другой, была крайне заинтересована в скорейшей ломке старой - древнерусской (восточнославянской) - "полугосударственной" системы властно-потестарных отношений, с субсидиарным характером исполнительно-распорядительных прерогатив, в основе которых лежали договорные начала легитимации публичной власти. В противном случае, оставаясь в той или иной мере зависимой от общинно-вечевых органов непосредственной демократии и патриархальных традиций народовластия, княжеская - монархическая - ветвь усугубляла свое положение даннической зависимостью от Орды и ее ханов <38>.

<38> Анализируя отличительные особенности русско-ордынских отношений и зависимо-подчиненный характер трансформирующейся княжеской власти, А.Е. Пресняков, не отрицая ее "наследственности", справедливо акцентировал внимание на том, что сохранению древнерусской традиции "быть в отца место", видимо, предшествовала некая договоренность между ордынским ханом-правителем и великим князем владимирским. "Новое основание княжеского права - ханское пожалование - коснулось не одного Владимирского княжения. По возвращении из Орды великого князя Ярослава и, вероятно, в силу привезенных им ханских распоряжений поехали в Орду "про свою отчину" князья - потомки Константина Всеволодича - Владимир Константинович, два Васильевича - Борис и Глеб, и Всеволодич Василий; Батый утвердил их отчинные права... "расудив им когождо в свою отчину". Цит. по: Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства... С. 59 - 60.

Не в последнюю очередь ситуация не могла не обостряться процессом перманентной территориальной дезинтеграции, вызванной стремлением многочисленных представителей "Рюрикова рода" получить и "нормативно" закрепить "собственный" престол, передаваемый по наследству, "собственный" удел-вотчину, "собственное" зависимо-податное население (в этом случае размеры и количество, по всей видимости, рассматривались с точки зрения их факультативности). Более того, тенденции феодализации общественных отношений приобретали повсеместный и по существу необратимый характер, в рамках которой децентрализация власти в общенациональном масштабе вела к ее концентрации в удельно-региональном. "Владения дробились все более и стали чересполосными, - критически оценивает этот период один из дореволюционных историографов, - так что государство должно было, по-видимому, исчезнуть в мелких вотчинах. Поворота к целостности государственной (земской) территории нельзя было ожидать от самих князей, так как сильный князь, овладев большим участком, снова дробил его между своим потомством. Однако целостность земли Суздальской (равно и других: Рязанской, Тверской) не была разрушена этой дробностью владений и вскоре была восстановлена в еще большей крепости. Идея единого государства сохранилась в сознании о политическом единстве земли... Измельчение княжеств, обессиливая их, лишь облегчало их присоединение. Упомянутая идея выражалась в существовании одного, старшего, стольного города и понятия о власти князя этого города над пригородами - князя, называемого теперь великим" <39>.

<39> Цит. по: Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. Ростов-на-Дону: Изд-во "Феникс", 1995. С. 127 - 128.

Практически единственными структурами, способными в той или иной мере адекватно противостоять указанному процессу, были самоуправляющиеся общины "старших" волостных городов и вечевой строй в целом. Однако объективно, и в данном случае "азиатский погром" (активная военная фаза нашествия орд-кочевий) сыграл ключевую, определяющую роль, так как ряд важнейших городских центров юго-запада и северо-востока Русской земли, в том числе Киев и Владимир-на-Клязьме, были разрушены, контролировать ситуацию с каждым годом становилось все сложнее.

Нельзя сказать, что княжеские семейно-родовые кланы, конституированные ханскими ярлыками в качестве правящих династий, не были заинтересованы в скорейшей стабилизации внутриполитической обстановки и росте числа городов, подпадавших под их юрисдикцию. Но восстановленные старые и новые города были необходимы лишь в качестве центров ремесла и торговли, а не самостоятельных политических игроков, опирающихся в своих действиях на мощь посадских ополчений и незыблемость традиций полисно-вечевой демократии. Количественный рост городских поселений был налицо, но не менее очевидным представляется резко усилившийся процесс аграризации всей системы публичных взаимосвязей, их деполитизация и примитивизация. Основную массу жителей составляли переселенцы из других регионов страны, как правило, бывших членов небольших сельских общин, хотя и воспитанных на началах соседства, коллективизма и взаимовыручки, тем не менее не воспринимавших вечевые структуры "народоправства" вне контекста княжеской власти, в целом ассоциируемой с патернализмом и архаикой догосударственных отношений.

Вместе с тем взаимоотношения отдельных земель-волостей юго-западной, северо-восточной и северо-западной Руси, осуществлявшиеся как на подвластно-ордынском, так и межкняжеском уровне, нельзя рассматривать исключительно (или в большинстве своем) в мрачно-негативных, деструктивно-конфликтных тонах. Практика территориального управления и общинно-вечевого самоуправления, сложившаяся в "позднекиевский" период и характеризовавшаяся известной иерархичностью самоуправляющихся - вольных - городских общностей, продолжала оказывать существенное влияние на внутриполитическую жизнь и правовой статус славянорусских правителей-"отчинников".

По-прежнему тот, кто владел престолом "старшего" волостного города-общины, считался и именовался великим князем, не просто де-юре занимая доминирующее положение по отношению к тем или иным удельным "собратьям", получая в подтверждение соответствующий ханский ярлык, но и осуществляя де-факто всю полноту властно-публичных прерогатив, качественно отличавшихся от того, чем обладали все остальные правители. Например, когда московский князь Симеон Иоаннович (Гордый) был в Золотой Орде утвержден на великое княжение, составитель Воскресенской летописи записал под 1341 (в Новгородской и Троицкой летописи, в интерпретации В.Н. Татищева - под 1340 годом), что "вси князи рускии под руце его даны". Об этом же средневековый автор-компилятор повествует под 1389 годом, говоря о московском правителе Дмитрии Ивановиче (Донском), который "призва вся князи руские земли, сущая под властию его".

Не менее значимым свидетельством дифференцированного характера политико-правового статуса великих и удельных князей является то обстоятельство, что выплаты ежегодного "ордынского выхода" (или "царской дани"), служившего каналом обогащения и усиления военной мощи некоторых из них, со временем стали осуществляться не представителями татаро-монгольской регионально-туменной администрации на местах, а великими князьями. Наконец, даже с учетом того, что удельным князьям не запрещалось иметь собственные дружины, использовавшиеся чаще всего как "военный аргумент" в процессе улаживания межкняжеских конфликтов, действовавшее договорное право рассматривало посягательства на великокняжеский престол как незаконный акт с их стороны.

Парадоксально, но примерно со второй половины XIV века одновременно с усилением отдельных княжеств-квазигосударств (вплоть до изменения их статуса с удельных на великие, как в случае с княжеством московским) вполне отчетливо наблюдался процесс возрождения интереса к региональной интеграции, ранее децентрализованных от "первопрестольного" Киева и полянской общины земель-волостей - городов-государств - юго-востока, северо-востока и северо-запада Руси, на которые в исследуемый период юрисдикция Великого княжества Московского не распространялась. Речь может идти, помимо традиционно самостоятельной Словено-Новгородской земли, о великих княжествах тверском и рязанском (вплоть до их присоединения к Москве), сформировавших нечто вроде "конфедеративного", межкняжеского объединения. К середине XIV века "все эти земли составляют... один тесный и постоянный союз, - делает вывод дореволюционный ученый-историк, - который основан на родстве правящих князей, на княжеских съездах для решения общих дел (уже при участии ханского посла, который сообщает решениям съезда внешнюю обязательность), на церковном единстве, но более всего на единстве национальном" <40>.

<40> См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права... С. 128, 130.

Итак, статус монархической ветви власти в течение всего лишь нескольких десятков лет начинает трансформироваться таким образом, что князь (причем как великий, так и удельный) становится вполне самостоятельной политической фигурой по отношению к politeias-вечевому собранию и его структурам: из подконтрольного исполнительно-распорядительного и судебного органа он объективно эволюционирует в сторону царско-"самодержавного" <41>. Указанная тенденция носила вполне объективный характер и в меньшей степени была связана с приходом на Русь азиатов-кочевников, уходя своими корнями в практику и традиции управления предыдущей эпохи. На смену аморфной, преследовавшей узкокорпоративные, местнические - семейно-родовые - интересы власти периода ранней государственности должны были прийти правители общеславянского уровня. Однако упрощать (утрируя, выхолащивая одно, неоправданно возвышая другое) характер взаимоотношений вечевых и княжеских публично-властных институтов, связывая его исключительно с так называемым татаро-монгольским игом и привнесенной практикой управления, неоправданно с исторической точки зрения <42>.

<41> Сказанное выше не следует понимать таким образом, что фигура князя предстает перед нами в качестве "единодержавного правителя" сразу же, как только на Русь пришли татаро-монгольские орды-кочевья. Безусловно, процесс институциональной трансформации занял не одно десятилетие (если не столетие). Причем первоначально княжеские прерогативы даже резко сократились, так как многое из того, что осуществляли русские правители в предыдущий период, было непосредственно сконцентрировано в руках хана (или "царя" летописных памятников). К сфере княжеских полномочий были отнесены властные функции в рамках весьма ограниченного круга публично-правовых отношений. Поэтому подчеркнем еще раз - институт ханских ярлыков свидетельствует об одностороннем уменьшении княжеской власти при устойчивой стабильности (пусть и стагнирующей) вечевой демократии.
<42> Отношение к исследуемому периоду славяно-русской истории как к многовековому "иноземному игу", в рамках которого превалирующими направлениями общественных отношений являлись тенденции, связанные исключительно с "выживанием", "рабским прозябанием", "стагнацией", характерно для многих современных российских исследований. При этом складывается впечатление, что все годы (от взятия Киева войсками Батыя до походов на Москву крымских ханов Девлет-Гирея и Казы-Гирея) татаро-монгольского владычества были "выкрашены" исключительно в черно-негативный цвет. "В результате монгольских завоеваний... создалась держава чингизидов - открыто паразитическое государство, поставившее своей целью ограбление покоренных народов. Наибольшее преимущество в нем получали воины, торговцы, ростовщики. Огромные массы покоренных народов оказались в положении рабов. Все, кто противился новым господам, беспощадно уничтожались. Старики, дети, больные, нищие - также. Таким должен был утвердиться "новый мировой порядок". Казалось, Древняя Русь погибла окончательно. Князья теперь все поравнялись: все сделались рабами варваров... В результате татаро-монгольского погрома Русь была отброшена назад на несколько столетий и русская ремесленная промышленность должна была вторично проходить часть того исторического пути, который был пройден до Батыя. Не меньший ущерб нанесло нашествие древнерусским сельским поселениям. Примерно девятая часть из них в Северо-Восточной Руси, как показывают раскопки, прекратила свое существование... население Руси уменьшилось в десять раз... Во многих городах и монастырях почти полностью прекратилось летописание... Нарушились многочисленные связи Руси с Западом и Востоком, затруднилось общение с Византией; пошатнулись основы древней русской жизни". Цит. по: Большаков В.И. Грани русской цивилизации. М.: Изд-во "Москва", 1999. С. 82 - 83.

Бесспорно, что Золотая Орда (как когда-то приглашенные на северо-запад Русской земли первые "варяжские" конунги-правители и их дружины) стала тем мощным внешним толчком, сумевшим усилить давно уже наметившиеся "единовластно-самодержавные" тенденции. Но всего лишь толчком, историческим катализатором - не более. Подлинный перелом, повлекший за собой действительно необратимые, качественные системные изменения, произошел значительно позднее середины XIII века - лишь во время правления наследников великого князя московского и владимирского Дмитрия Ивановича (Донского), который с большой степенью вероятности можно считать периодом полного и окончательного заката эры восточнославянской полисной демократии и вечевого самоуправления <43>.

<43> Характеризуя указанный процесс и его специфические черты, один из признанных авторитетов отечественной историко-правовой мысли, писал много лет назад: "...НЕ УНИЧТОЖАЯ МОСКОВСКОЙ ЗЕМЩИНЫ И НЕ КАСАЯСЬ МНОГИХ ИСКОННЫХ ПРАВ ЕЕ, МОСКОВСКИЕ КНЯЗЬЯ СДЕЛАЛИ ЕЕ ВЕРНЕЙШИМ ОРУДИЕМ ДЛЯ УСИЛЕНИЯ СВОЕЙ ВЛАСТИ И ДЛЯ ПОКОРЕНИЯ ЗЕМЩИН ДРУГИХ РУССКИХ ГОРОДОВ (выделено мной. - В.Е.). Внимание московских князей к земщине имело своим следствием то, что все земщины русских городов искали случая поддаться Москве...". См.: Беляев И.Д. История русского законодательства... С. 280.

Позднее - на рубеже XV - XVI веков - в процессе своего становления уже достаточно измененная по форме и содержанию славяно-русская монархия, "освободившись от боярских пут, усвоила самодержавный характер с присущей ему всей полнотой политической власти" <44>.

<44> См.: Фроянов И.Я. О возникновении монархии в России... С. 39 - 40.

Обращает на себя внимание тот факт, что одним из важнейших условий трансформации княжеской власти в публичный институт, который позднее будет ассоциироваться с жестким авторитаризмом московских великих князей и царей (моноцентричностью режима в целом), представляется "освобождение от боярских пут", следствием чего стал отказ от традиционных форм представительной демократии и сословного корпоративизма. При этом просматривается довольно парадоксальная ситуация, в значительной мере корреспондирующая с расхожим мнением о том, что уже в киевский период древнерусской государственности князь осуществлял всю совокупность своих полномочий самостоятельно (самодержавно), без оглядки на вечевые собрания и ближайшее дружинно-боярское окружение. Однако даже в рамках северо-восточной Руси об этом можно говорить скорее всего лишь гипотетически и с большой степенью исторического оптимизма.

Трудно оспаривать многие, сложившиеся за несколько столетий (благодаря по крайней мере двум научным школам - карамзинской и романо-германской) в отечественной и зарубежной историографии мифологемы, одной из которых, безусловно, является сказочно-былинный образ великого или удельного князя - "собирателя и защитника Земли Русской". Однако реальность представляется в несколько ином виде. "Что такое был любой удельный князь, как не помещик с современной точки зрения, - писал много лет назад Н.А. Захаров, - получавший свою вотчину по наследству и дробивший ее между своими нисходящими наследниками? Чем иным были княжеские съезды, на которых старались разрешить взаимные споры, как не съезд родственников, которые владели русской землей на правах вечного, потомственного владения? Да и как могло быть иначе, если владение любого удельного князя по величине и по числу подданных было не более поместья XVIII века. Каждый князь жил как помещик; занимался своими хозяйственными делами и вел споры со своим соседом-родственником" <45>.

<45> Цит. по: Захаров Н.А. Система русской государственной власти. М.: Изд-во "Москва", 2002 (Пути русского имперского сознания). С. 40 - 41.

Институциональная эмбриональность аппарата управления, нерасчлененность его функций и "странствующий" характер местной княжеской администрации - вот, пожалуй, отличительные черты этой власти в период действия Русской Правды <46>. Не умаляя заслуг княжеской ветви в становлении и развитии государственной власти на Руси, следует критически оценивать ее роль в первые десятилетия как минимум татаро-монгольского владычества (даже при наличии грандиозных побед, осуществленных под руководством Александра Невского, основой воинских формирований которого, как и прежде, являлись все те же ополченцы-"вои"). С учетом высказанного замечания, судя по всему, необходима принципиально иная интерпретация так называемого удельно-вечевого периода, особенно с точки зрения изменения акцентов, характеризующих специфику генезиса властно-публичных отношений и той роли, которую играли в этом процессе князь и его боярско-дружинное окружение, с одной стороны, структуры полисно-вечевой демократии и территориально-общинного самоуправления, с другой <47>.

<46> Строго говоря, черты, отмеченные выше, корреспондировали с уровнем развития общественно-политических отношений в преддверии прихода на Русь орд кочевников-скотоводов. "Море свободных общин" (крайне удачное выражение, введенное в научный оборот И.Я. Фрояновым) не нуждалось в разветвленном аппарате княжеского управления. Многочисленные самоуправляющиеся территориальные общины традиционно жили по своему обычному праву, в поле зрения княжеской администрации и норм еще только формирующегося писаного права попадали лишь наиболее тяжкие деяния и проступки, подпадавшие под юрисдикцию княжеской системы правосудия. Нить, связывавшая местные миры с княжеской властью, была еще очень тонка и могла в любой момент разорваться. См.: Алексеев Ю.Г. Судебник Ивана III. Традиция и реформа... С. 112 - 113.
<47> Надо признать, что в рамках дореволюционной историографии (советский период в данном случае мы намеренно оставляем как бы за скобками, даже с учетом того, что некоторые ученые успешно работали в России и после краха монархической формы правления) феодализации земельных отношений и генезису удельно-вотчинной системы, оказавших существенное воздействие на процесс формирования единого централизованного государства, придавалось принципиальное значение.

Так, рассматривая причины, побудившие великих князей пойти на раздел "государственной" территории и выделение соответствующих княжеских и боярских вотчин, и задаваясь вопросами, связанными с попыткой объяснения специфики происхождения и характера "русского феодализма", М.К. Любавский писал следующее: "Хозяйственные потребности, необходимость интенсивного сельскохозяйственного труда, - ответят нам экономисты. Но для этого, скажем им, вовсе не надо было делить самую государственную власть. Старшему князю достаточно было испоместить на уделах младших, сохраняя все свои государственные права над населением уделов и предоставляя младшим князьям только хозяйственную эксплуатацию земель, на крайний случай наместничью власть в уделах. Если князья делили самую государственную власть, то это происходило все-таки от их политической неразвитости, от отсутствия у них воззрения, что высшая государственная власть по существу своему не может быть предметом семейного дележа. Деля государственную власть, князья, очевидно, смотрели на нее как на предмет частного владения. Этим же объясняется отчасти и тот факт, что они делились ею со своими боярами... Поэтому более правильным представляется мнение тех историков, которые выводили феодализм из общего состояния культуры известной эпохи не только экономической, материальной, но и политико-юридической, духовной". Цит. по: Любавский М.К. Лекции по древней русской истории до конца XVI века. СПб.: Изд-во "Лань", 2002. С. 279 - 280.

Вполне естественно, что критический анализ летописных памятников усугубляет и без того "приукрашенный" стереотип русско-ордынских отношений, в рамках которых многие князья выглядят, мягко говоря, не самым лучшим образом (речь, безусловно, не идет о тех, кто принял мученическую смерть и испытал на себе весь кошмар так называемых судебных процессов). Складывается впечатление, основанное на тех первоисточниках, достоверность которых не вызывает сомнений, что большую часть времени каждый из них проводил в "Татарах" и "Орде" (у "Кановичей"), выпрашивая ханский ярлык или стремясь заручиться поддержкой в борьбе за соответствующий престол <48>.

<48> Причем это не голословное утверждение, а мнение составителей большинства средневековых летописных сводов. Например, отправившийся в Монголию рязанский князь Олег пробыл там не менее десяти лет. Лично посетив Орду, великий князь владимирский Ярослав отправил туда одного из своих сыновей, Константина, который прожил в ордынской столице как минимум два года (правда, в этом случае сложно говорить о княжеском сыне как о самостоятельном правителе, скорее всего он был отдан в качестве заложника; тем не менее факт столь продолжительного нахождения в Орде вполне очевиден). Хотя, если верить Гильому де Рубруку маршрут от Сарая до Каракорума можно было преодолеть в среднем за четыре месяца, вследствие чего столь продолжительные периоды вполне могут быть оправданны.

Но кто же тогда изо дня в день осуществлял непосредственное руководство землей-волостью, если несколько месяцев в году князь вообще отсутствовал в ее пределах, следуя в Сарай или Каракорум, находясь в ставке хана либо возвращаясь в свой удел? Какова же тогда роль княжеской ветви власти в процессе "собирания Руси"? Кто, помимо князей-"отчинников", не брезговавших ничем для того, чтобы подтвердить либо получить право на княжение, был заинтересован в расширении "подведомственной" территории за счет присоединения к уже имевшимся вотчинам новых городов и волостей?

Первое, что приходит на ум - города, причем как крупнейшие земельно-волостные центры ("старшие" города-столицы), так и те из них, что лишь в отдаленной перспективе могли бы стать самостоятельным "политическим игроком". Расширяя подконтрольную территорию, самоуправляющаяся вечевая община-politeias любого из них выигрывала многое: от объема собираемых даней, пошлин, податей и расширения внешней торговли до политико-правового статуса того престола, который занимал соответствующий наследственный или приглашаемый князь, и конфессиональной кафедры. Наглядным примером являлись не только города-государства северо-запада - Великий Новгород, Вятка и Псков, достигшие своего экономического и политического могущества в период ордынского господства, но также Москва, Тверь или Рязань.

Однако, как это на первый взгляд ни покажется странным, в известной степени в этом (преследуя собственные, чисто меркантильные цели) был заинтересован трансформирующийся дружинно-боярский слой, в той или иной мере социально и экономически все более дистанцировавший себя от остального общинного населения Русской земли. На это обратил внимание еще В.И. Сергеевич, предположивший, что подлинными "собирателями Руси" были именно бояре, "обнаруживавшие в этом деле гораздо больше чуткости и понимания, нежели номинальные основатели Московского государства" <49>.

<49> См.: Покровский М.Н. Русская история... Т. 1. С. 131.

Исходя из того, что одним из последствий формирования удельно-вотчинной системы стал тот факт, что в общественном сознании грань, разделявшая такие базовые социальные понятия, как "государь" и "частный владелец" ("собственник земельного надела") <50>, в значительной мере была стерта, в течение татаро-монгольского ига все отчетливее начинают проявляться тенденции, связанные с трансформацией института вассалитета-подданства. Лично свободное местное население и отдельные дворовые хозяйства - семейные общины - не видели ничего противоестественного и противоправного в том, чтобы в случае соответствующих экономических и общественных преференций переходить под патронат (в терминологии исследуемого периода - "закладываться") не только многочисленных князей-"отчинников" и иерархов православной церкви, но и частных лиц, в том числе бояр. Причем выгоды в этом случае представлялись более чем очевидные, так как ослабевшая от перманентного удельного дробления и усобиц княжеская ветвь власти объективно не могла обеспечить адекватных экономических, военных, политико-правовых, административных и судебных гарантий, связанных с защитой собственности, имущества и повседневного существования широких слоев славяно-русского общества. Тем самым в рамках северо-восточной Руси все отчетливее просматривается ситуация, имевшая место в Западной Европе во время резкого ослабления королевской власти, когда огромные массы людей вынужденно искали защиты у частных землевладельцев и конфессиональных институтов путем так называемой "коммендации" <51>.

<50> Характеризуя (в контексте проблем генезиса княжеских институтов в удельный период) соотношение указанных дефиниций, В.О. Ключевский писал: "Этих политических понятий тогда не существовало; не существовало и отношений, из них вытекающих. Словом "государь" выражалась тогда личная власть свободного человека над несвободным, над холопом, и удельный князь подобно всякому землевладельцу считал себя государем только для своей челяди...". Цит. по: Ключевский В.О. Боярская Дума Древней Руси. Добрые люди Древней Руси... С. 76.
<51> Примечательно, что аналогичность целого ряда вполне соразмерных тенденций выражалась в том, что, как и на западе, бояре нередко "закладывались" вместе с имениями и вотчинами. Речь идет о практике, когда поступавший на службу к одному князю имел земельную собственность, находившуюся под юрисдикцией и судом другого князя (в раннесредневековой Европе владелец обладал феодом, который когда-то также подпадал под суверенитет территориального правителя). Правовая неурегулированность определенным образом сглаживалась княжескими договорами, в которых декларировалось, что боярские вотчины продолжали оставаться под юрисдикцией великого или удельного князя, "тянуть судом и данью по земле и воде". В свою очередь, князья брали на себя обязательства не иметь (в удельных владениях других князей) на правах собственности сел и деревень, не осуществлять сделок купли-продажи с недвижимостью или ее дарения, не выдавать жалованных грамот в не своих вотчинах и вообще "в чужой удел не вступатися никоторыми делы". Таким образом, "закладничество" и "патронат" по-русски характеризовались следующими особенностями. Допуская, что в удельный период институт подданства, в современном значении этого слова, на Руси был практически не известен, "то нет ничего удивительного, если частные лица отдавались под покровительство князя той территории, где они жили, - своему собственному государю. Этот факт невозможен в настоящее время, в теперешнем государстве, где предполагается, что государь одинаковый покровитель для всех. Но в то время так не думали, и потому многие лица отдавались под специальное покровительство князя, in mundeburdium regis, как говорили на западе, получали право судиться только перед ним и т.д.". Цит. по: Любавский М.К. Лекции по древней русской истории... С. 281 - 283.

В специфических условиях отмеченного выше исторического периода княжеская власть, судя по всему - вполне закономерно, не могла быть не чем иным, как одним из проявлений автократии или моноцентристского режима (если не деспотии?!), причем в довольно жестких ее проявлениях, так как в противном случае говорить о каком-то едином централизованном государстве не приходится. Иными словами, отказ от многовековой практики "разделения властей", непосредственной демократии, народовластия и общинно-вечевого самоуправления (важнейшим проявлением которых представляется децентрализация управления и деконцентрация публичных прерогатив) являлся той необходимой "жертвой" со стороны русского народа, без которой было невозможно осуществить качественный прорыв в области государственно-правовых отношений.

Как и при призвании в 862 году на северо-запад Русской земли пресловутых "варяжских" (якобы германоязычных скандинавов-норманнов) конунгов-правителей, перед русскими славянами - государствообразующим этносом - была поставлена задача, от решения которой во многом (в самом прямом смысле) зависело его будущее. Либо централизация управления и концентрация власти в руках великого князя ("самодержавного царя"), либо хаос перманентной междоусобицы, "борьба до победного конца", целью которой является всего лишь желание занять собственный удельный престол и завещать его наследникам, - вот та дилемма "исторического выбора", с которой не могли не столкнуться в процессе возвышения Москвы <52>.

<52> Вместе с тем вполне обоснованным представляется говорить о тесной скоррелированности вечевых институтов не только с традиционными формами древнерусской непосредственной и представительной демократии (подверженных известной трансформации как в киевский, так и ордынский период славянорусской государственности), но и с Земскими соборами допетровской Руси.

С учетом высказанного замечания, приведем пример несколько иного, чем упоминавшегося ранее, отношения к тому, что принято соотносить с золотоордынским игом и той ролью, которую оно сыграло в судьбе отечественной национальной государственности. "До прихода монголов многочисленные русские княжества... расположенные в бассейнах рек, впадающих в Балтийское и Черное море, и только в теории признававшие власть над собой Киевского Великого князя, - подчеркивает один из представителей "евразийской концепции", полемизируя с теми, кто разделял прямо противоположный подход, - фактически не составляли одного государства, а к населявшим их племенам славянского происхождения неприменимо название единого русского народа. Под влиянием монгольского владычества эти княжества и племена были слиты воедино, образовав сначала Московское царство, а впоследствии Российскую империю. Это не натяжка, не праздное измышление нашего безвременья (цитируемая работа написана в 20-х годах XX века. - В.Е.), а исторический факт, находящий признание не только у нас, но и у иностранцев". Цит. по: Хара-Даван Э. Русь монгольская: Чингисхан и монголосфера. М.: Изд-во "Аграф", 2002. С. 224 - 225.

Не менее убедителен и корректен в своих аргументах крупнейший представитель русской зарубежной исторической мысли Г.В. Вернадский, писавший следующее: "Русская земля имела ранее культурную связь с одной мировой империей - Византийской. Политическая гегемония Византии имела, однако, характер довольно слабой связи (за исключением церковных отношений). Связь эта совсем расшаталась и ослабла с падением Византии и установлением в Константинополе латинской империи (1204). В результате монгольского завоевания Русская земля попала в систему другой империи - Монгольской, за исключением только церковных отношений; в церковном отношении Русь продолжала подчиняться вселенскому патриарху... Подчинившись государям из дома Чингисхана, русская земля в политическом отношении была включена в огромный исторический мир, простиравшийся от Тихого океана до Средиземного моря. Политический размах этого мира наглядно рисуется составом великих монгольских курултаев...: В ЭТИХ КУРУЛТАЯХ УЧАСТВОВАЛИ (ПОМИМО МОНГОЛЬСКИХ КНЯЗЕЙ, СТАРЕЙШИН И АДМИНИСТРАТОРОВ ВСЕЙ СРЕДНЕЙ, СЕВЕРНОЙ И ВОСТОЧНОЙ АЗИИ) РУССКИЕ ВЕЛИКИЕ КНЯЗЬЯ, ГРУЗИНСКИЕ И АРМЯНСКИЕ ЦАРИ, ИКОНИЙСКИЕ (СЕЛЬДЖУКСКИЕ) СУЛТАНЫ, КИРМАНСКИЕ И МОССУЛЬСКИЕ АТАБЕКИ И ПР. (выделено мной. - В.Е.). К центру монгольской власти должны были тянуться люди из разных концов материка по своим разным делам - административным, торговым и т.п.". Об этом см.: Вернадский Г.В. Монгольское иго в русской истории // Хара-Даван Э. Русь монгольская: Чингисхан и монголосфера... С. 273 - 274.

Но в течение первых ста лет азиатско-ордынского господства то, с чем принято ассоциировать древнерусский вариант вечевой демократии, мало отличалось (прежде всего имеется в виду структура и полномочия органов посадско-городского, волостного и сельского территориально-общинного самоуправления, соотношение непосредственной и представительной форм власти) от практики, почти повсеместно встречаемой ранее на территории Киевско-Новгородской Руси. Более того, неизменной осталась и сотенная организация средневекового общества, несмотря ни на что так и не сумевшая интегрироваться в ордынскую регионально-туменную систему управления.