Мудрый Юрист

О силовой и юридической интерпретациях государства

Сокольщик Илья Михайлович - младший научный сотрудник сектора истории государства, права и политических учений Института государства и права Российской академии наук.

В любой научной трактовке государство так или иначе определяется через понятие публичной политической власти. В юридической интерпретации государство - это правовая форма и правовой тип публичной политической власти <1>, в силовой или потестарной (от potestas - сила, мощь) интерпретации - это властвование как таковое, организация верховной власти на определенной территории, у определенного народа, независимо от наличия или отсутствия правовых форм и ограничений этой власти.

<1> "Государство (state) есть определенный тип властвования - властвование, при котором суверенитет ограничен конституцией, писаной или неписаной" (Siedentop L. Democracy in Europe. London; New York; Ringwood (Victoria), 2000. P. 81).

В российской политической культуре традиционно преобладает силовая (потестарная) парадигма государства и права, что соответствует преимущественно потестарному характеру российской политической действительности. Необходимым и достаточным условием наличия государства в этой парадигме является дифференциация властвующих (правителей и подчиненного им аппарата публичной власти) и подвластных <2> на определенной территории.

<2> См.: Еллинек Г. Право современного государства. СПб., 1908. С. 52; Дюги Л. Конституционное право. Общая теория государства. М., 1908. С. 25; Шершеневич Г.Ф. Общая теория государства. Вып. 1. М., 1910. С. 201; Лазаревский Н.И. Русское государственное право. Т. 1; Конституционное право. Вып. 1. Изд. 4-е. Петроград, 1917. С. 2 - 5.

Силовая парадигма в объяснении государства имеет длительную историю. Наиболее отчетливо она оформилась в европейской государственной идеологии во второй половине XIX в. и в начале XX в. в так называемых социологических (Г.Ф. Шершеневич, Л. Гумплович <3>, К. Маркс и Ф. Энгельс <4>) и легистских (П. Лабанд <5>, Г. Кельзен <6>) концепциях, а также разного рода эклектичных концепциях (Г. Еллинек <7>, Н.И. Палиенко <8>, Ф.Ф. Кокошкин <9> и др.). Эта парадигма в объяснении государства оставалась господствующей в европейской науке до середины XX в.

<3> См.: Гумплович Л. Общее учение о государстве. СПб., 1910. 518 с.
<4> См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21.
<5> См.: Котляревский С.А. Власть и право. Проблема правового государства. М., 1915. С. 72 - 73.
<6> См.: Кельзен Г. Чистое учение о праве. Вып 1. М., 1987. С. 64, см. также: Палиенко Н.И. Задачи и пределы юридического изучения государства и новейшее формально-юридическое исследование проблем государственного права. СПб., 1912.
<7> См.: Еллинек Г. Указ. соч. С. 126 - 132, 268 - 273.
<8> См.: Палиенко Н.И. Учение о существе права и правовой связанности государства. Харьков, 1908. С. 283 - 342.
<9> См.: Кокошкин Ф.Ф. Лекции по общему государственному праву / Под редакцией и с предисловием В.А. Томсинова. М., 2004. С. 52 - 67, 120 - 125, 148 - 153.

В так называемых социологических концепциях, к которым относится и марксизм, сущность государства изображается как господство одной группы над другими, т.е. такой характер властеотношений, при котором власть в принципе, по существу ничем не ограничена или может быть ничем не ограниченной. Такая интерпретация не исключает правовую свободу, "самоограничение власти правом" или некие объективные социальные ограничители (например, учитывает соображения легитимности верховной власти), но рассматривает это не как сущность явления, а как случайность, исключает любое ограничение или "самоограничение" публичной политической власти из самого понятия государства.

"Социологическими" эти концепции называются не потому, что они дают некую социологию государства, а потому, что они предписывают воспринимать государство как факт осуществления социальной власти одними людьми над другими, фактическую данность, которую можно описывать, классифицировать, комментировать, но не оценивать с какой-то нормативной позиции (в этом смысле их можно назвать дескриптивно-потестарными концепциями). В этих концепциях возникновение государства связывается с разложением родового строя, выделением из первобытного общества группы властвующих лиц. Складывающаяся привычка повеления-подчинения, классовая борьба и иные факторы способствуют закреплению status quo в виде политически дифференцированного общества. Властвующие в государстве осуществляют власть по своей воле (т.е. по собственному произволу), учитывая или не учитывая интересы подвластных. Такая власть господствующих в обществе лиц, как отмечают сторонники социологического понимания государства, отнюдь не всемогуща. Властвующие вынуждены соотносить свой произвол с материальными пределами власти (невозможно, например, влиять на мысли и совесть подданных, сделать из мужчины женщину и наоборот <10>), а также с общественной нравственностью <11>. При нарушении нравственных границ власть может потерять опору в общественном сознании (легитимность) и фактически (но не юридически) может быть сокрушена и сменена недовольным населением. В последовательных "социологических" концепциях такая государственная власть не связана и собственными законами, поскольку юридически всегда может их изменить.

<10> См.: Шершеневич Г.Ф. Указ. соч. С. 217.
<11> См.: Там же. С. 218.

Важнейшее место в последовательных "социологических" трактовках государства (например, Г.Ф. Шершеневича, Л. Гумпловича) занимает понятие суверенитета государства. Он изображается как "право силы", как верховенство власти, не имеющей правовых границ.

Внутренний суверенитет государства означает с точки зрения этой парадигмы ничем не связанную монополию на принуждение, на применение силы в пределах определенной территории (никакая другая социальная власть не вправе применять силу, если это не санкционировано государством). Внутренний суверенитет трактуется как "полновластие" - в том смысле, что организация верховной власти сама является источником и носителем всех возможных властных полномочий и сама произвольно определяет пределы этих полномочий. Внешний суверенитет объясняется не просто как независимость государства, но и как его принципиальная несвязанность международными договорами, выполнение обязательств лишь по соображениям силы или целесообразности <12>.

<12> См.: Гумплович Л. Указ. соч. С. 425 - 434.

Исключительно "социологическое" рассмотрение государства было неприемлемым даже для многих европейских ученых позитивистского направления во второй половине XIX - нач. XX в. Широкое конституционно-правовое оформление публичной власти, закрепление в конституциях прав граждан в отношении власти обуславливали необходимость рассмотрения государства в формально-догматической плоскости. Это, конечно, не предполагало возможности возвращения к юридическим трактовкам государства XVII - XVIII вв., когда понятие государства выводилось из теорий общественного договора и естественного права. Логика нового "юридического", а точнее формально-догматического, легистского учения состояла в том, чтобы суметь юридически (в юридических категориях) мыслить государство <13>.

<13> См.: Еллинек Г. Указ. соч. С. 118.

Создавались различные легистские конструкции государства, но наиболее распространенной стала концепция государства как юридического лица, корпорации. Эта корпорация обладает правами властвования в отношении граждан и самостоятельными правами в отношении других государств. Граждане в свою очередь пользуются теми правами, которые само государство устанавливает в конституциях и законах, ограничив тем самым пределы собственной власти. Эти права не считались естественными, поскольку вытекали лишь из факта самоограничения государства.

Оба взгляда на государство (социальное и легистское) использовались для различных целей, но находились в одном силовом теоретическом поле. Каждое из них объясняло государство лишь с одной точки зрения, акцентируя внимание на отдельных доступных опыту проявлениях государства (власть и позитивный закон), однако, по сути, они отражали представления о государстве (государственной власти) как о господствующем суверене, обладающем монополией на правоустановление и применение принуждения.

Современная российская теория государства в целом находится в той же самой силовой парадигме в объяснении государства. Если в советское время господствовала вульгарно-силовая интерпретация, то в последние десятилетия теория пытается как-то согласовать (как это было в начале XX в.) потестарные представления о государстве и конституционные положения о правах человека, правовом государстве. Однако это невозможно сделать как-то иначе, чем уже было сделано в начале XX века русскими и немецкими учеными, т.е. оставаясь в рамках потестарной и тем более марксистской позиции. Для адекватного теоретического объяснения необходима иная теоретико-методологическая основа.

Такую методологию и собственно концепцию государства предлагает либертарно-юридическая теория права и государства, разработанная академиком В.С. Нерсесянцем и его последователями <14>.

<14> Подробнее см.: Четвернин В.А. Проблемы теории права и государства. Учебное пособие. М.: ГУ - ВШЭ, 2006. С. 112 - 114, 116 - 118, 163 - 165.

Юридический (содержательный, а не формально-догматический) подход к понятию государства трактует его как организацию власти, обусловленной и ограниченной правом. Государственный суверенитет означает верховенство и независимость власти, подчиненной праву, монополию на принуждение в рамках правомочий и независимость государства в рамках международного правопорядка.

Внутренний государственный суверенитет в юридическом понимании - это право государства на принуждение по отношению к субъектам права, т.е. полномочие, ограниченное обязанностью признавать и соблюдать права этих субъектов. Свобода индивидов первична по отношению к создаваемой ими организации государственной власти, и правомочия государственной власти производны от этой свободы. Устанавливая государственную власть, индивиды, образующие публично-правовую ассоциацию, отчуждают в пользу учреждаемой власти часть своей свободы и в этих пределах обязуются подчиняться власти.

Официально-властное принуждение за пределами дозволенного правом - это такое же правонарушение, преступное насилие, как и противоправное принуждение со стороны частных лиц.

Внешний суверенитет - это равноправие, формальное равенство всех членов правового сообщества государств, взаимодействие государств по принципу: "свобода каждого государства в международных отношениях ограничена такой же свободой каждого другого государства". Все государства обязаны в равной мере подчиняться нормам межгосударственного правового сообщества. И это не ограничение государственного суверенитета (это ограничение великодержавного произвола), а необходимое условие суверенитета всех государств. Ибо все государства могут быть суверенными только в рамках общего и одинакового для всех международного правопорядка. В противном случае "суверенными" (в смысле потестарной интерпретации суверенитета) будут лишь немногие - и то лишь до тех пор, пока не столкнутся с более сильными державами.

В юридической интерпретации считается, что отдельный гражданин обладает правами по отношению к любому большинству людей, составляющих народ, и "народному правительству", даже если оно реально выражает волю большинства. В этом отношении права человека и гражданина защищают индивида от произвола большинства, от "народного суверенитета", как и от любого деспотизма или абсолютизма. В частности, такую защиту призван обеспечивать суд конституционной юрисдикции. Такой суд вправе признавать законы, принятые органами народного представительства, даже принятые квалифицированным большинством, недействительными (не имеющими юридической силы). Это оправдано тем, что высшей ценностью в правовом государстве признается человек, его права и свободы, а не воля некоей большой группы - даже если она выражена в законе, принятом путем референдума <15>.

<15> См. подробнее: Четвернин В.А. Демократическое конституционное государство: Введение в теорию. М., 1993. С. 126 - 140.

О функциях государства. В юридической, персоноцентристской <16> интерпретации функции любого социального объекта осуществляются по отношению к некоему субъекту, для субъекта.

<16> О категориях персоноцентризма и системоцентризма см.: Оболонский А.В. Драма российской политической истории: система против личности. М., 1994. С. 6 - 18.

В правовой ситуации функции аппарата власти (функции государства в смысле либертарно-юридической теории) заключаются в обеспечении правовой свободы и выполняются по отношению ко всем членам государства или всем субъектам права, находящимся на территории государства. Иначе говоря, функции государства состоят в обеспечении правопорядка для субъектов права - свободных индивидов или самостоятельных хозяев, если их рассматривать с экономической точки зрения <17>.

<17> В юридической интерпретации государства его функции - это формы деятельности, выражающие его правовую сущность {направления его деятельности - это не функции, а задачи государства). Вся функциональная деятельность государства состоит в организации, реализации и защите правопорядка. Его отдельные функции - относительно самостоятельные аспекты целостной и единой по своей сути деятельности по созиданию, поддержанию и практическому осуществлению правопорядка. Каждое государство в меру своей развитости осуществляет основные функции, обусловленные природой публично-правовой власти. А именно: (1) установление норм права (общих правовых правил), (2) разрешение споров о праве (о нарушенном праве) в конкретных случаях и (3) обеспечение права принудительной силой государства, принуждение к соблюдению норм и решений по спорам. Можно назвать их правовой нормоустановительной, или просто нормоустановительной, юрисдикционной, или функцией правоговорения, и правообеспечительной.

В неправовой, системоцентристской ситуации "люди государевы", составляющие аппарат власти государя, деспота, выполняют функции управления всей жизнедеятельностью общества, которое представляет собой "государево хозяйство" (государство в буквальном смысле). Понятно, что управление хозяйством осуществляется не ради процветания хозяйства как такового, а ради благополучия и в интересах самого хозяина. Таким образом, здесь функции аппарата власти совершенно иные, нежели в государственно-правовой ситуации, и выполняются они по отношению к правителю или правящей группе.

В потестарных же, системоцентристских интерпретациях человек - не "мера всех вещей", а "космическая пыль" (а иногда и "лагерная пыль"), а высшая ценность - стабильный гармоничный порядок, для которого свобода может быть лишь разрушительным фактором. И суждение "государство функционирует" означает здесь то же самое, что и "механизм работает" - социальный механизм, в котором "человечки-винтики" находятся на своих местах и тоже "функционируют", благодаря чему и достигается гармония. Отсюда утверждения типа "функции государства направлены на поддержание его системной целостности". Эта системная целостность на деле всегда означает такую политическую организацию социума или такой характер системной связи, при которой интересы всего населения подчиняются интересам правителя (правящей группы) <18>.

<18> В потестарных интерпретациях субъект-объектная характеристика функций искажается: население или общество изображаются в качестве объекта управления или объекта приложения функций государственного аппарата, но при этом, как правило, замалчивается вопрос: для какого субъекта этот аппарат выполняет функцию управления народом или обществом? Только марксизм, теория классового насилия открыто утверждает, что государство - аппарат власти в руках господствующего класса, и, следовательно, он функционирует для этого класса.

За словом "государство" в его системоцентристской интерпретации стоит сам Государь - правитель или правящая группа, и именно по отношению к этим субъектам функционирует аппарат власти, а именно: организует жизнедеятельность подвластного населения - так, как угодно правящей группе. В итоге получается, что "функции государства" - это основные направления, по которым происходит потестарное воздействие на социальную жизнь в интересах правителя или правящей группы: политическая, идеологическая, экономическая, культурно-воспитательная, фискальная и т.д.

Юридический либертаризм исходит из того, что в реальности не существует никакого государства за пределами людей, объединенных государственной властью, что никакая системная связь между людьми не порождает никакой Организм (системный субъект), отдельный от людей, его составляющих, и государство не есть некое абстрактное и самодовлеющее Целое, со своими собственными интересами, которым подчиняются частные интересы конкретных людей - как части подчиняются целому. За всей этой системоцентристской премудростью стоит лишь такой социосистемный принцип, при котором все социальные группы подчиняются интересам правителя (правящей группы), и это подчинение обеспечивается аппаратом власти <19>.

<19> Здесь можно вспомнить известное суждение Гегеля о том, что Восток знал и знает только свободу одного, греко-римский мир - свободу некоторых, германский мир - свободу всех. Иначе говоря, система восточной деспотии такова, что социум подчиняется власти одного человека, и аппарат власти служит этому человеку, а вовсе не абстрактным соображениям системной целостности. В государственно-правовых же системах характер системной связи таков, что обеспечивается свобода всех, и все подчиняются аппарату власти, который, действуя от имени всех, защищает свободу каждого от ее нарушений со стороны других; причем в развитой правовой ситуации все формально равны в доступе к формированию и осуществлению государственной власти.

Также нетрудно заметить, что потестарные интерпретации функций аппарата власти описывают ситуацию системоцентристскую, деспотическую, а вовсе не государственно-правовую ситуацию, и отрицают правовую сущность функционирования государственной власти, искажают смысл функций государственного аппарата.

Таким образом, юридический либертаризм утверждает, что в государственно-правовой и в крайне потестарной (деспотической) ситуациях функциональное назначение аппарата является принципиально разным. В первой - совокупность субъектов права функционально использует аппарат власти для организации и защиты общего для всех правопорядка (в неразвитой правовой ситуации авторитарные правители устанавливают правопорядок в свою пользу, с нарушением формального равенства). Во второй - правящие, властвующие группы используют (ради удовлетворения своих потребностей) аппарат управления (1) в целях заботы о подвластном населении, о его работоспособности, о воспроизводстве народонаселения, рабочей силы: для организации хозяйственной и культурной жизни людей, народного здравоохранения и образования, для поддержания необходимого (для воспроизводства рабочей силы) уровня жизни населения, для идеологической обработки, воспитания населения в духе преданности своему Государству (Государю); (2) в целях обеспечения доходов казны от эксплуатации населения: так называемая фискальная функция государства; (3) в целях подавления сопротивления, для наказания непокорных, недисциплинированных: это своего рода "правовая функция", она же полицейская. Иначе говоря, в потестарной ситуации рачительные "хозяева" используют аппарат управления для рентабельного ведения "хозяйства" (оно же государство).

Но когда потестарное теоретическое сознание (сформировавшееся в потестарной же ситуации) пытается функционально интерпретировать аппарат власти в правовой ситуации, то получается нечто странное: аппарат и обеспечивает права человека (это берется из правовой ситуации), и каким-то образом умудряется выполнять "культурно-воспитательную", "идеологическую", "фискальную" и тому подобные функции, которые в правовой ситуации невозможны.

Следует учитывать, что, помимо преимущественно правовой и преимущественно потестарной, существует и смешанная, промежуточная ситуация (современный социал-капитализм).

В правовой ситуации аппарат государственной власти выполняет правовую же функцию - осуществляет правоустановительную, правообеспечительную и юрисдикционную деятельность. В потестарной ситуации аппарат выполняет политическую, идеологическую, культурно-воспитательную, экономическую (хозяйственно-организаторскую), контрольную (особенно контроль за "мерой труда и мерой потребления"), экологическую, фискальную, карательную и другие функции, необходимые для рачительного ведения "народного хозяйства". Разумеется, правовой функции здесь быть не может.

В смешанной ситуации перераспределяющее государство ("социальное правовое государство") пытается совместить несовместимое - правовое равенство и уравниловку, перераспределение; поэтому здесь с правовой функцией, осуществляемой для всех членов общества, конкурирует перераспределительная функция, осуществляемая якобы для общего блага (для народа), но фактически только для тех, кто от нее выигрывает, а именно: для самой перераспределяющей бюрократии. Здесь нет экономической, социальной и т.д. функций государства, здесь правовая и особенно перераспределительная функции направлены на решение задач - экономических, социальных, экологических, культурных и т.д. Здесь формально нет фискальной функции, поскольку в смешанной ситуации перераспределяющая бюрократия не может приватизировать аппарат, хотя реально именно она является главным бенефициаром перераспределительной деятельности.

Следовательно, термин "функции государства" используется разными теориями в трех разных значениях, причем в российской литературе это различие не прослеживается.

Об интерпретации общего блага. Освобождение общества от политического управления происходит по мере исторического прогресса индивидуальной свободы (свободы индивидов) <20>. Следовательно, гражданское общество, в сравнении с государственно-управляемым обществом, является более прогрессивным - с точки зрения общественного благополучия, удовлетворения потребностей людей в социальной системе. Если это суждение верно, то как объяснить усиление государственного интервенционизма в XX веке, переход наиболее развитых стран к социал-капитализму с его перераспределяющим государством?

<20> См. подробнее: Нерсесянц В.С. Общая теория права и государства. Учебник для вузов. М., 2000. С. 278, 283 - 284.

Управление социальным объектом, при условии, что управляющий субъект существует за счет этого объекта, осуществляется, во-первых, в целях благополучия объекта. Абсурдно предполагать, что управляющий намеренно разрушает объект, за счет которого он существует. Другое дело, что намерения и результаты управления могут и не совпадать. Во-вторых, управляющий субъект всегда управляет в своих интересах, т.е. хотя и заботится о социальном благополучии, но в конечном счете ради удовлетворения своих частных интересов.

Управление является оптимальным, когда выгоды от управления больше, чем издержек. Это суждение справедливо для любых социальных систем. Однако эти выгоды и издержки имеют разный смысл в социумах системоцентристского типа и персоноцентристского типа.

В первом случае (системоцентризм) управляющий субъект (правитель, правящая группа) выступает как "хозяин" (деспот - "хозяин дома"), а управляемый социальный объект - как принадлежащее ему "хозяйство". Разумеется, в такой ситуации эффект от управления определяется выгодами и издержками для "хозяина", но не обязательно для людей, занятых в этом "хозяйстве". Последние могут просто использоваться и расходоваться как "людские ресурсы" наряду с ресурсами материальными. Таким образом, здесь управление ради благополучия управляемого объекта не означает управление ради "общего блага" - благополучия людей, интегрированных в социальную систему. Здесь нет общего блага, но есть благо правителя или правящей группы.

Наоборот, в социуме персоноцентристского типа социальное благополучие и эффект от управления измеряются выгодами и издержками для всех людей, интегрированных в социальную систему. Только здесь управление подчиняется требованию общего блага. Здесь издержки существуют в форме налогов на осуществление социального управления (государственного управления, государственной власти), а выгоды проистекают из возможности для индивидов удовлетворять свои потребности в условиях порядка, создаваемого этой властью - правопорядка.

Причем исторический переход от государственно управляемого к гражданскому обществу свидетельствует, что последнее является более предпочтительным с точки зрения общего блага: социальная система, в которой общество достигает некой степени независимости от государственного управления, добивается оптимального соотношения выгод и издержек, связанных с государственным управлением. Оптимальность здесь означает, что более широкое и интенсивное государственное управление может давать и большие выгоды для индивидов, но издержки при этом вырастут больше, чем выгоды.

Итак, переход к гражданскому обществу и ограничение государственного управления происходят ради общего блага, т.е. соответствуют интересам индивидов, интегрированных в социальную систему персоноцентристского типа. Но в реальности, даже в развитой государственно-правовой ситуации, управляющие интерпретируют общее благо, исходя в той или иной мере из своих частных интересов, действуют исходя из своего небескорыстного понимания общего блага.

Управление социальной системой осуществляют те, кто интегрирован в эту систему и преследует в этой системе свои частные интересы.

В неправовой, потестарной ситуации управление присваивается отдельными группами по силовому принципу (точнее, аппарат управления, "исполнитель" функционирует в интересах властвующей группы, выступающей в качестве "заказчика"). Властвующие, задающие параметры управления, подчиняют остальных своим интересам, выступают по отношению к остальным как "хозяева". В такой ситуации интерпретация общего блага определяется прежде всего потребностями властвующих, а затем уже, "по остаточному принципу", интересами других групп в зависимости от их значимости с точки зрения властвующих. Фактически общее благо подменяется благополучием властвующих групп. Соответственно устраивается вся социальная система. Соответственно этому и формируется теоретическое сознание.

В правовой ситуации, в условиях формального равенства всех частных интересов, социальное управление является общим делом всех граждан (в исторически неразвитой правовой ситуации - всех полноправных), и государство формируется как res publica, res populi (первоначально все полноправные были обязаны участвовать в управлении общими делами, исполнять властные должности). В развитой правовой ситуации, при свободной конкуренции частных интересов, их носители не позволяют друг другу узурпировать власть и подменить управление ради общего блага управлением в интересах самих управляющих. Здесь в качестве "заказчика" социального (государственного) управления выступают все граждане, избирающие органы государственной власти, а политические лидеры конкурируют по принципу формального равенства за право выступать от имени народа, т.е. за доступ к формированию и осуществлению государственной власти. Граждане "нанимают" профессиональных политиков и других управляющих, "исполнителей" - для управления ради общего блага. Они контролируют управляющих на предмет соответствия управления общему благу и употребления власти в частных интересах. Для них общее благо - тогда, когда соблюдается справедливость, всеобщее формальное равенство, отдельные частные интересы не получают предпочтений.

Гражданское общество - это сфера частных интересов, отделенная от государства, сфера свободной конкуренции частных интересов. Разделенность общества и государства означает, что государственная власть не вмешивается в свободную конкуренцию частных интересов и не используется для поддержки одних частных интересов против других. В идеале государственная власть должна осуществляться только в общих (всеобщих) интересах, не должна служить никаким социально значимым частным интересам, будь то интересы меньшинства или даже большинства.

В этом контексте государство предстает как сфера общих интересов, или система публично-властных отношений, в которых повелевающие субъекты (государственно-властные институты, органы государственной власти) обязаны действовать в общих интересах.

В юридической интерпретации общий интерес заключается в обеспечении всеобщего формального равенства (формального равенства всех частных интересов, равной свободы частных интересов, равной защиты прав и свобод каждого человека и гражданина) и общей безопасности <21>.

<21> См.: Нерсесянц В.С. Проблема общего блага в постсоциалистической России // Российское правосудие. 2006. N 4.

Объясняемый таким образом общий интерес не противостоит частным, не отчужден от них как интерес некоего абстрактного целого. Наоборот, он заключается в максимальной возможности удовлетворения частных интересов.

Строго говоря, только формальное равенство частных интересов (их свободная конкуренция по принципу формального равенства) может быть объектом общего интереса (общим благом), причем и для конкурентных, и для неконкурентных групп. Разумеется, последние предпочитают формальному равенству потребительские привилегии. Но это уже групповые, а не общие интересы.

Однако главная проблема заключается в том, что общая безопасность в условиях существенного имущественного неравенства не может быть реально обеспечена без нарушения формального равенства. Ибо не все способны платить налоги, необходимые для обеспечения безопасности. Особенно, если налоговое бремя распределить поровну. Поскольку общая безопасность - неделимое общее благо, реальные налогоплательщики платят и за так называемых "безбилетников" (дифференцированное налогообложение). Это неизбежно.

Но - и это особенно важно отметить - нет никакого иного неделимого общего блага, которое было бы объектом общего интереса и обеспечение которого по этой причине было бы задачей государства. (Даже интерес к обеспечению общей безопасности утрачивает качество всеобщности в той мере, в которой ее могут заменить институты частной безопасности.)

(1) Не может быть объектом общего интереса любое перераспределение ресурсов жизнедеятельности от одних групп к другим. Перераспределяющее государство действует в частных интересах отдельных групп, пусть даже это социально значимые интересы.

(2) Принцип субсидиарности опровергает интерпретацию в качестве неделимого общего блага (и соответственно общего интереса) всего того, что люди могут достичь собственными инициативой и усилиями. Необходимые жизненные блага, включая жилье, здравоохранение и образование, приобретаются частными усилиями. У некоторых людей ресурсов для этого недостаточно. Однако из последнего обстоятельства отнюдь не вытекает, что, например, образование или здравоохранение можно интерпретировать как общее благо, доставляемое государством; это противоречит принципу субсидиарности.

(3) В государственно-правовой ситуации нет никакого иного государства - как некоего реального субъекта - помимо людей, составляющих это государство. Нет государства (общества, страны, народа, нации и т.д.) как некоего абстрактного и самодовлеющего целого, существующего вне людей с их интересами. И за пределами формального равенства частных интересов и общей безопасности нет никакого специфического интереса государства, отчужденного от частных интересов. Когда правители и обслуживающие их идеологи утверждают, что есть интересы государства как целого и что эти интересы стоят выше всех остальных интересов, выше интересов отдельных людей и групп, то они лгут. Они просто сами ставят превыше всего свои частные олигархические интересы (управленческие, полицейские корпоративные интересы или интересы личной безопасности, личного комфорта, личного обогащения) и поэтому выдают их за государственные ("дело государево"), одновременно отождествляя с государством самих себя или олигархическую группу. Они противопоставляют свои "государевы" интересы интересам "подвластного населения".

Такая олигархическая интерпретация государственных интересов находится в прямом противоречии с юридической интерпретацией государственного (общего) интереса как формального равенства всех частных интересов. Не являются общими и, следовательно, государственными интересами ни великодержавные амбиции правителей ("величие государства" - это величие государя), ни интересы обеспечения полицейского порядка или "государственной безопасности" за счет прав и свобод. Безопасность государства - это безопасность всех граждан, а не только олигархов, окружающих себя тайной полицией.

Следует различать общие интересы и интересы большинства. И те, и другие являются публичными интересами. Любая группа, придя к власти от имени некоего (возможно, случайного) большинства, провозглашает публичными, государственными свои групповые (корпоративные) интересы и стремится выдать их за общие. Но интерес большинства - это интерес лишь части населения, пусть большей части, и он может противоречить общему интересу. Единственным средством против злоупотребления властью большинства служит принцип либеральной демократии: правительство вправе и обязано действовать в интересах большинства лишь до тех пор, пока эти интересы не сталкиваются с общим интересом, т.е. пока они не нарушают права человека.

Однако последовательная либеральная демократия (идеальное правовое государство, или "либертарное государство") - это скорее утопия, так как в условиях всеобщего избирательного права группы, выступающие за социализм и перераспределительное государство, за "социальную демократию", всегда будут составлять большинство, волю которого не может игнорировать ни одно демократическое правительство.

В правовом государстве публичным интересом, который отстаивает правительство, должен быть интерес только общий. Противоправно выдавать за публичный интерес частные интересы, даже если это интересы социально значимых групп.

Если правительство законно, публично действует в частных интересах, то это противоречит принципу гражданского общества, требованию разделения общества и государства; в такой неразвитой в правовом отношении или правонарушающей ситуации за публичный интерес выдаются частные интересы, причем последние - это в той или иной мере интересы правящих групп. Если же должностные лица государства незаконно используют властные полномочия в частных интересах, то это называют коррупцией. В обоих случаях происходит одно и то же: общий интерес подменяется частными, но в первом случае это может называться "социальной справедливостью" и "социальным государством". Чем меньше объем функций, выполняемых государством, чем меньше у власти возможностей для вмешательства в дела общества, тем меньше вероятность и коррупции, и "социальной справедливости" <22>.

<22> См. подробнее: Хайек Ф.А. Право, законодательство и свобода: Современное понимание либеральных принципов справедливости и политики / Пер. с англ. Б. Пинскера и А. Кустарева под ред. А. Куряева. М., 2006. С. 167 - 274.