Мудрый Юрист

Некоторые проблемы квалификации преступлений, посягавших на ослабление боеспособности красной армии в годы великой отечественной войны

Шатилов С.П., кандидат юридических наук, доцент кафедры теории и истории государства и права Алтайской академии экономики и права.

В годы войны главным элементом советского государственного механизма, занимающимся реализацией функции защиты Отечества, была Красная Армия. Вся деятельность Советского государства, общественности в годы Великой Отечественной войны была направлена на создание мобильной, боеспособной армии. Высшим советским органам государственной власти в годы войны пришлось перестраивать весь механизм государства, подчиняя его интересам общей цели - победы над фашистской Германией. В годы войны в достижении поставленной цели Красной Армии отводилась первостепенная роль, в результате чего ей пришлось перестраивать свою структуру, материально-техническую базу в соответствии с условиями военного времени, так как в основном от ее боеспособности зависел успех в войне. Боевая мощь Красной Армии проявлялась в ее укомплектованности по условиям военного времени, материально-технической базе; единой структуре с вертикальной иерархией подчинения и, как следствие, - в жесткой дисциплине среди военнослужащих.

Еще в довоенный период в Уголовном кодексе РСФСР содержались нормы, направленные как прямо, так и косвенно на поддержание боеспособности Красной Армии, а именно: 1) о контрреволюционных преступлениях: измена родине (ст. 58.1-а); недонесение о готовящейся или совершенной измене (ст. 58.1-г); тайное или открытое похищение огнестрельного оружия, частей к нему и огневых припасов (ст. 59.3-а); уклонение от очередного призыва на действительную военную службу (ст. 59.4); уклонение лиц, зачисленных в тыловое ополчение, и лиц, освобожденных от военной службы по религиозным убеждениям, от призыва в военное время в части тылового ополчения и трудовые части (ст. 59.5) и др.; 2) о преступлениях воинских: самовольная отлучка (ст. 193.7); самовольное оставление части или места службы в боевой обстановке (ст. 193.9); уклонение военнослужащего от несения обязанностей военной службы путем причинения себе какого-либо повреждения или путем симуляции болезни, подлога документов (ст. 193.12); самовольное оставление поля сражения во время боя, сдача в плен (ст. 193.22); сношения путем переписки или другими способами во время войны с лицами, принадлежащими к составу неприятельской армии или проживающими на неприятельской территории либо в местностях, занятых войсками неприятеля (ст. 193.26); уклонение от призыва по мобилизации в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии и от дальнейших призывов для укомплектования Рабоче-Крестьянской Красной Армии в составе военного времени (ст. 193.16-а) и др.

В своей работе "Русская война 1941 - 1945 гг." Дж. Кеп справедливо отмечает: "Предшествующие войне годы, когда только у одной 58-й статьи советского Уголовного кодекса было 14 модификаций, позволяющих осудить гражданина практически за любое его действие и бездействие, закрепили возможность использования подобной практики в военных условиях, к которым советское правительство подготовлено не было. Единственное, что было хорошо усвоено советской властью, - это уголовная ответственность, которую можно было распространять очень широко" <1>. Действительно, в годы Великой Отечественной войны была ужесточена ответственность по некоторым контрреволюционным преступлениям, известным практике довоенного времени. Так, например, в связи с делами о контрреволюционной агитации и пропаганде дано было толкование понятию "военная обстановка", которое упоминалось в части второй ст. 58.10 УК РСФСР "Контрреволюционная пропаганда и агитация". Судебная практика военного времени считала "военной" обстановку, создавшуюся во время войны всюду в стране, независимо от близости или отдаленности места совершения преступления от фронта <2>.

<1> Cape J. The Russian War: 1941 - 1945. London, 1978. P. 76.
<2> Уголовное право. Часть Особенная: Учебник. М., 1943. С. 78.

Во время войны количество советских граждан, в разной форме сотрудничавших с врагом, составило от сотен тысяч до 1 млн. человек, которые выступали на стороне гитлеровцев с оружием в руках. Так, вооруженные силы "Русской освободительной армии" составили 50 тыс. чел.; отдельные объединения "Русской освободительной народной армии" - 20 тыс.; граждане СССР в войсках СС - 150 тыс.; вспомогательная полиция на оккупированной территории, находившаяся в военном управлении, - 60 - 70 тыс., в гражданском управлении - 300 тыс.; национальные "восточные легионы" - 250 тыс.; казачьи войска - 70 тыс.; обслуживающие и специальные подразделения вермахта - 500 тыс. <3>. Это сотрудничество в немалой степени влияло на ослабление боевой мощи Красной Армии. Те из них, кто оказался в пределах досягаемости советской юрисдикции, в той или иной мере испытали на себе соответствующие репрессивные меры как изменники Родины. Зверства и злодеяния этих лиц попали под действие норм советского уголовного законодательства. По своему характеру они сразу же были отнесены к особо опасным государственным преступлениям, посягающим в том числе и на боеспособность Красной Армии.

<3> Ибатуллин Т.Г. Война и плен. СПб., 1999. С. 102 - 128.

Согласно Приказу Прокурора СССР "О квалификации преступлений лиц, перешедших на службу к немецко-фашистским оккупантам в районах, временно занятых врагом" от 15 мая 1942 г., советские граждане, перешедшие на службу к оккупантам, а также выполнявшие указания немецкой администрации по сбору продовольствия, фуража и вещей для германской армии; провокаторы, доносчики, уличенные в выдаче военнослужащих, партизан, коммунистов, комсомольцев, советских работников и их семей; участвовавшие в деятельности карательных органов немцев, подлежали ответственности по ст. 58.1-а УК РСФСР.

В ряде случаев по ст. 58.1-а УК РСФСР суду предавались лица, в действиях которых признаки данного преступления отсутствовали, но оставление которых в прифронтовой полосе по некоторым соображениям оказывалось нежелательным - "как не внушающих полного политического доверия". Советских граждан, не состоявших на службе у немцев, но уличенных в добровольных "интимных или близких бытовых отношениях" с представителями Вооруженных Сил оккупантов или чиновниками фашистских карательных и административных органов, в тех случаях, если в отношении их имелись данные, что они по своим связям могли или могут быть использованы для оказания помощи врагу, арестовывали как социально опасный элемент. Основанием для этого служила ст. 35 УК РСФСР, которая предусматривала, что "удаление из пределов РСФСР или из пределов отдельной местности с обязательным поселением или запрещением проживать в других местностях или без этих ограничений в соединении с исправительно-трудовыми работами или без исправительно-трудовых работ может применяться судом в отношении тех осужденных, оставление которых в данной местности признается судом общественно опасным".

В раскрытии темы настоящей статьи представляет интерес и квалификация деяний советских граждан (не военнослужащих), выразившихся в самовольном переходе через линию фронта на сторону противника. Ей было посвящено специальное Постановление Пленума Верховного Суда СССР от 23 марта 1944 г. Если при этом устанавливалась цель оказания содействия врагу либо хотя бы враждебное отношение к Советской власти, виновники подлежали преследованию по ст. 58.1-а УК РСФСР. Ответственность наступала и при отсутствии указанных признаков, поскольку таким переходом лицо "сознательно и добровольно ставило себя в подчиненное положение по отношению к власти захватчиков" и могло быть использовано ими в своих преступных целях. В таких случаях, согласно указанному Постановлению, применялась ст. 58.3 УК РСФСР.

Сложность следственной и судебной работы состояла в том, чтобы не подвергать необоснованным репрессиям лиц, которые стали жертвой провокации немцев. В этой связи в пример приводились случаи, когда старостами назначались бывшие председатели колхозов, имевшие по нескольку сыновей в Красной Армии, не успевшие по различным причинам эвакуироваться и под угрозой расстрела приступившие к исполнению своих функций. Эти люди предупреждали жителей о готовящихся фашистских грабежах, помогали партизанам. По данному поводу следовало указание о том, что формальное пребывание в роли старост подобных лиц не может влечь для них уголовной ответственности. При разоблачении предателей прокурорские работники обязывались выяснять не только их должностное положение при немцах, но и сущность их враждебной деятельности.

В силу принципа коллективной ответственности за военные преступления к числу ее субъектов относились члены семей осужденных. Часть 2 ст. 58.1/в УК РСФСР прямо предусматривала объективное вменение для членов семьи военнослужащего, совершившего переход на сторону врага и принявшего участие в его злодеяниях. Данному вопросу было посвящено Постановление ГКО "О членах семей изменников Родины" от 24 июня 1942 г. Им устанавливалось, что совершеннолетние члены семей как военнослужащих, так и гражданских лиц, которым судебными органами по п. п. "а" и "б" ст. 58.1 УК РСФСР была назначена высшая мера наказания, в том числе за предательство или содействие немецким оккупантам, службу в их карательных или административных органах и даже за попытку к этому, подлежали аресту и ссылке в отдаленные местности СССР на срок до 5 лет. В разъяснениях Главного военного прокурора и начальника НКВД от 13 ноября 1942 г. специально оговаривалось, что семьи осужденных по рассматриваемой категории дел к лишению свободы, репрессированию в указанном порядке не подлежали. К членам семей причислялись отец, мать, муж, жена, сыновья, дочери, братья и сестры, если они жили совместно с ними или находились на их иждивении. Постановление ГКО содержало специальную оговорку: в случае если после проведения надлежащей проверки в составе семьи изменника Родины будет установлено наличие военнослужащих Красной Армии, партизан, лиц, оказывавших в период оккупации содействие Красной Армии, а также награжденных орденами и медалями Советского Союза, то такие семьи аресту и ссылке не подлежали.

Следующими постановлениями были введены новые виды правонарушений, в той или иной степени повлиявшие на боеспособность Красной Армии: "Об ответственности рабочих и служащих предприятий военной промышленности за самовольный уход с предприятий" (авиационной, танковой промышленности, промышленного вооружения, боеприпасов, военного судостроения, военной химии) <4> от 26 декабря 1941 г., "Об ответственности за разглашение государственной тайны и за утрату документов, содержащих государственную тайну" от 15 ноября 1943 г., "О мерах борьбы с попрошайничеством со стороны военнослужащих Красной Армии" от 14 октября 1942 г., "Об охране военного имущества Красной Армии в военное время" от 3 марта 1942 г. и т.д. <5>. Однако этого было недостаточно, в связи с чем советским органам государственной власти пришлось переквалифицировать часть статей, относящихся к поддержанию боеспособности Красной Армии.

<4> Законодательство и административно-правовые акты военного времени. М., 1942. С. 123 - 124.
<5> Ведомости Верховного Совета СССР. 1943. N 49.

Надо признать, что, например, распространение панических слухов об отступлении или разгроме наших войск наносило серьезный вред государственной безопасности, в том числе боеспособности Красной Армии. Но зачастую к пропаганде относили просто критику тех или иных действий правительства и военачальников. Остальное домысливалось воображением следователя - любые действия или слова истолковывались как контрреволюционные. В связи с конкретным делом Пленум Верховного Суда СССР указал, что в тех случаях, когда распространявшиеся виновным лицом слухи, возбуждающие тревогу среди населения, были наполнены антисоветским содержанием, должен был применяться не Указ Президиума Верховного Совета СССР от 6 июля 1941 г. "Об ответственности за распространение в военное время ложных слухов, возбуждающих тревогу среди населения" <6>, а ст. 58.10 УК РСФСР об антисоветской агитации. Исходя из вышесказанного можно заключить, что в предвоенные годы в советском законодательстве содержались нормы, направленные на поддержание боеспособности Красной Армии. С началом войны количество охранительных норм данного характера увеличилось, а нормы, действовавшие в мирное время, были подвергнуты переосмыслению в связи с внесением своих коррективов самой войной.

<6> Страницы истории Оренбургской милиции. Оренбург, 1977. С. 59.