Мудрый Юрист

Становление русского уголовного права с древнейших времен до крещения руси: историко-лингвистические аспекты *

<*> Kuly'gin V.V. Formation of russian criminal law from ancient times to the baptization of Rus': historical-linguistics aspects.

Кулыгин Владимир Владимирович, профессор Дальневосточного юридического института МВД РФ, доктор юридических наук, профессор.

В статье рассматривается проблематика правогенеза восточнославянского этноса с точки зрения развития уголовно-правовых идей и представлений, нашедших отражение в памятниках мифопоэтического народного творчества. Обращается внимание на общность правовой терминологии древнерусского права и санскрита, что опровергает распространенное в определенной среде мнение о правовой неразвитости восточных славян. Утверждается, что, несмотря на некоторые элементы рецепции византийского права, отечественная правовая культура развивалась в целом на местной самобытной основе, подтверждением чему служит этнолингвистический анализ текстов договора Руси с Византией и Закона Русского.

Ключевые слова: правь, правда, закон, санскрит, рота, обычай, Закон Русский.

The article considers the problems of legal genesis of eastern Slavic ethnos from the viewpoint of development of criminal-law ideas and thoughts reflected in the monuments of myth-poetic people's creative work. The author draws attention to the commonness of legal terminology of ancient Russian law and Sanskrit which disprove the opinion about legal underdevelopment of east Slavic people widely spread in certain circles. The author insists that in spite of certain elements of reception of Byzantium law Russian legal culture developed on the local original basis, which is confirmed by ethnic-linguistics analysis of the texts of the agreement of Rus' with Byzantium and Law of Russia.

Key words: law, truth, law, Sanskrit, company, habit, Law of Russia.

В течение длительного времени историю славян пытались описывать ученые и хронисты, не владеющие ни славянскими языками, ни славянской культурой. К сожалению, и российские историки XVIII - XIX вв., лишенные уничтоженных во многих войнах и смутах исторических свидетельств, стали считать, что восточные славяне только с VI в. новой эры проявляют себя как самостоятельный этнос. Так, Н.М. Карамзин и В.С. Соловьев полагали, что предшествующая история славян является сказками, внесенными в летописи невеждами <1>. Между тем хорошо известно, например, что до обнаружения в архивах уцелевшего списка "Слова о полку Игореве" эта часть, замечу, не самая славная, отечественной истории тоже была "белым пятном" историографии. Счастливой и, вероятно, случайно счастливой, судьбы "Слова" не разделили огромное большинство древнейших русских летописей. Но только в последнее время появилась возможность оценить реальные размеры катастрофы, постигшей архивы русской истории. Из тысяч и тысяч летописей сохранились менее полутора тысяч. Остальные, в том числе и самые первые, погибли в результате погромов и пожаров во время многочисленных войн и смут или были уничтожены специально. Причем самостоятельных летописных сводов не так уж много: подавляющее большинство списков - это рукописное тиражирование одних и тех же первоисточников <2>.

<1> Величайший мыслитель Запада Гегель утверждал, что Россия и славянские государства поздно вступают в ряд исторических государств и постоянно поддерживают связи с Азией, которая, по мнению философа, демонстрирует полное отсутствие осознанной духовной свободы. См.: Гегель Г.В.Ф. Философия истории. СПб.: Наука, 1993. С. 146.
<2> См.: Демин В.Н. Загадки русских летописей. М., 2001. С. 13.

Тем не менее, во-первых, даже признаваемые официальной историографией источники содержат сведения, позволяющие по-новому интерпретировать начальные моменты русской истории. Во-вторых, усилиями многих ученых в последние годы обнаружено и подвергнуто детальному научному, в том числе этнолингвистическому, анализу значительное число материалов эпического характера. К удивлению специалистов, в них обнаружилось немало параллелей с древней индоевропейской мифологией и космогонией, в которых, заметим, кристаллизованы первичные архетипы Добра и Зла, Порядка и Хаоса, Правды и Кривды и т.д. Именно эти открытия дали С.Э. Цветкову основания утверждать, что век двадцатый ознаменовался головокружительным углублением датировок ранней славянской истории. Оказалось, что и в дохристианскую эпоху она может измеряться тысячелетиями, ибо в языке, культуре, религиозных представлениях славян явственно проступает древний индоевропейский пласт <3>.

<3> Цветков С.Э. Русская история. Книга первая. М., 2003. С. 7.

Притом нередко считают, что культуры славян и индоарийцев в наибольшей степени сходны между собой, чем культуры других индоевропейцев. Это определяется близостью их языков, сходством языческих культов и аналогиями в народном искусстве. Отдельные исследователи идут еще дальше, ставя вопрос о "возможном наличии древней индославянской общности, которую отличало не только значительное языковое сходство, но и исключительная культурно-хозяйственная близость, сложившаяся в условиях очень длительного совместного обитания" <4>.

<4> Кутенков П.И. Ярга-свастика - знак русской народной культуры. СПб., 2008. С. 100.

В принципе сходство многих исконно русских слов с языком Ригведы, т.е. с санскритом, общеизвестно, как и в других случаях с языками, принадлежащими к одной семье. Но, как отмечал известный индийский санскритолог Д.П. Шастри, в русском языке и санскрите имеются не только сходные слова, у этих языков схожи структура слова, стиль и синтаксис, а также правила грамматики. Эту близость Д.П. Шастри иллюстрирует большим рядом примеров, после чего делает вывод, что в русском и санскрите "схожи не только синтаксис и порядок слов, но и сама выразительность и дух сохранены в этих языках в неизменном начальном виде" <5>.

<5> Цит. по: Гусева Н.Р. Славяне и арьи. Путь богов и слов. М., 2002. С. 289.

Известный индолог и этнограф, доктор исторических наук, лауреат международной премии Дж. Неру Н.Р. Гусева, составив и проанализировав краткий свод совпадающих и сходных слов русского языка и санскрита, насчитывающий около 400 словоформ, отражающих основные бытовые, обрядовые и религиозные стороны жизни, пришла к закономерному выводу о том, что именно между славянами и арьями поддерживались наиболее тесные и длительные связи на территории Восточной Европы и ее Крайнего Севера <6>.

<6> См.: Там же. С. 32 - 33.

Весь предшествующий историко-лингвистический экскурс служил по большому счету лишь прелюдией к разговору на главную тему - откуда есть и пошло уголовное право русское? Однако прелюдия эта представляется совершенно необходимой, поскольку только в контексте всего длительного пути культурно-исторического развития восточнославянского этноса можно будет осмыслить специфику последующей эволюции отечественной правовой ментальности и правовой культуры в целом.

В историко-юридической литературе предпринято достаточно много попыток обосновать решающую роль внешнего влияния, в первую очередь византийского и скандинавского, в правогенезе восточных славян <7>. Разумеется, такое влияние имело место в процессе длительных межэтнических контактов, но его значение никак не было решающим. Русская Правда, например, еще в середине XIX в. была сличена с законодательными памятниками других славянских народов, после чего выяснилось, что "не может быть речи не только о том, что Русская Правда есть скандинавский закон, но даже о сильном влиянии в ней скандинавского элемента" <8>. Что касается византийского права, то и здесь следует иметь в виду, что "каноническое право и церковное законодательство Византии находило в новых славянских государствах большее применение, чем светское право, поскольку основы светского уголовного и имущественного права сформировались и нашли здесь признание задолго до принятия христианства и стали составной частью общественного и государственного быта" <9>.

<7> См., напр.: Аннерс Э. История европейского права. М., 1994. С. 252 - 253.
<8> Соловьев С.М. Сочинения. История России с древнейших времен. Кн. 1. Т. 1. М., 1993. С. 262.
<9> Бойко А.И. Римское и современное уголовное право. СПб., 2003. С. 76.

Главным аргументом в пользу автохтонности восточнославянского права, его происхождения из общего культурно-языкового праславянского континуума являются результаты исследований в области этноправовой лингвистики, которые убедительно доказывают индоевропейское происхождение древнерусской правовой терминологии, в том числе таких фундаментальных понятий, как "вече", "закон", "князь", "правда" и других. Например, этимология слова "вече", звучащего почти одинаково на всех славянских языках, указывает на очень древний архетип сознания индоевропейских народов. В народном правосознании вече воспринималось как важное общее дело. Отсюда очень близкая связь, обнаруживаемая в древних языках между понятием дела и обсуждением этого дела как вещи, общей всему народу <10>. То же самое и "закон". Казалось бы, совершенно очевидно, что это слово состоит из приставки "за" и корня "кон", т.е. "конец". Концами, как известно, в древнерусских городах называли районы, где селились определенные социальные или этнические группы: ремесленники, дружинники и княжеская челядь, заморские гости и т.д. Выход за кон означал вхождение на территорию, где действовали другие обычаи и правила поведения. Таким образом, "кон" понимался сначала как родоплеменная общность или профессиональное товарищество, живущие по своим этическим и религиозным нормам, за пределами которых эти нормы прекращают свое действие или действуют иначе. Именно такое значение предела, края имеет санскритское слово Kun <11>. По мнению Ю.В. Голика, "нарождающийся смысл как интенция сознания, выражаемая в интенции языка превратить предлог "за" в приставку к слову "кон", переход от конструкции "за кон" к конструкции "закон" как раз и высвечивает подлинную действенность древних смыслов понятий, воспроизводящих рост правосознания наших предков, показывая необходимость рационального, а не стихийного, как прежде, выражения справедливости. Закон не уничтожал ни кона, ни покона (обычая); вместе с тем закон ограничивал покон в той мере, в какой покон мешал нарождавшемуся единству" <12>.

<10> См.: Исаев М.А. Толковый словарь древнерусских юридических терминов. М., 2001. С. 23.
<11> См.: Там же. С. 44.
<12> Полный курс уголовного права: В 5 т. Т. I. Преступление и наказание. СПб., 2008. С. 248.

Еще более интересны происхождение и судьба одного из главных, а может быть, и центрального архетипа российской правовой ментальности - идеи Правды. Основу этой словоформы образует общеславянское "правь". В древнеславянской космологии Правь выступала в качестве всеобщего закона, управляющего миром. Прави - небесным законам Сварога - были подчинены Явь (мир явленный) и Навь (мир духовный, посмертный). Явь воспринималась как активное действующее начало, а Навь - пассивное, женское. Знаком Яви была свастика-посолонь, т.е. крест, концы которого загнуты по часовой стрелке, а знаком Нави - свастика-осолонь, вращающаяся против Солнца, против часовой стрелки <13>. Замечу, что подобный метафизический дуализм на бытовом уровне был неотъемлемым атрибутом народной жизни на протяжении многих и многих столетий. Явь, как мужское начало, ассоциировалось с понятиями "верх", "право", "лето", "тепло", "свет" и т.д., а Навь, как женское, - "низ", "лево", "зима", "холод", "тьма" <14>.

<13> См.: Асов А.И. Славянская астрология. М., 2001. С. 55 - 57.
<14> См.: Домников С.Д. Мать-земля и Царь-город. Россия как традиционное общество. М., 2002. С. 38.

Самым наглядным проявлением деления праславянами Вселенной на Правь, Явь и Навь выступает известный збручский идол, описание которого хорошо известно историкам. Б.А. Рыбаков, в свое время посвятивший много времени его изучению, заметил, что славяне в эпоху, предшествующую формированию Киевской Руси, "знали не только поклонение тому или иному отдельному божеству, но и создали систему языческого понимания макрокосма" <15>.

<15> Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1981. С. 248.

В свете сказанного очень важным представляется вывод, сделанный исследователями древнего славянского права В.В. Ивановым и В.Н. Топоровым, которые отмечали, что pravъ имеет отношение к сфере упорядоченного, законоспособного, определяющего функционирование и самого мира (природный аспект), и отношений в обществе (социально-правовой аспект). Из этого следует, что "специфика славянской традиции, по сравнению с другими, как раз и заключается в архаичной нерасчлененности понятий права, справедливости и закона... Право, правда, справедливость, как и воплощающий их закон, имеют божественное происхождение, исходят от Бога" <16>.

<16> Иванов В.В., Топоров В.Н. О языке древнего славянского права // Славянское языкознание: VIII Международный съезд славистов. М., 1978. С. 235.

Действительно, выражения "Божья правда" и "Божий суд" достаточно часто встречаются в древнерусских нормативных актах. По мнению Т.В. Губаревой, "эти представления, составившие основу всей духовной культуры русской нации... были сосредоточены в главном мировоззренческом концепте "святой правды", "или правды-истины" <17>. В более узком значении правда понималась и как закон, и как суд, процесс установления истины. В этом смысле термин "правда" фактически тождественен санскритскому parivada (от par, pari - борьба, спор и vada - обвинение, достижение чего-либо через силу) <18>. Заметим, что в данном контексте легко понять изначальный смысл слов "борьба" и "бравада".

<17> Губарева Т.В. Язык и право. М., 2004. С. 19 - 20.
<18> См.: Исаев М.А. Указ. соч. С. 82, 95.

Выдающиеся отечественные мыслители, начиная, наверное, с Вл. Соловьева <19>, неоднократно обращали внимание на то, что русский язык является единственным, в котором слова "право", "правда", "справедливость" и "правосудие" имеют один корень. И действительно, до настоящего времени, как показывают исследования, большая часть слов, имеющих корневую основу "прав", вызывают у опрашиваемых интенсивно положительную эмоциональную окраску, за исключением слов "управление" и "правительство" <20>. О значении Правды в мировосприятии наших предков свидетельствует и тот факт, что в старославянских рукописях зафиксировано использование 43 слов с корнем "прав", причем только существительное "правьда" употребляется в 11 рукописных текстах около 200 раз в значении "справедливость" <21>.

<19> См.: Соловьев Вл. Национальный вопрос. Вып. 2. СПб., 1891.
<20> См.: Кулыгин В.В. Этнокультура уголовного права. М., 2002. С. 37.
<21> См.: Серяков М.Л. Рождение Вселенной. "Голубиная книга". М., 2005. С. 335.

Зеркальным отображением, антиподом идеи Правды в древнерусской ментальности была Кривда, т.е. кривая, неправильная, ложь. По мнению Т.В. Губаревой, именно Кривда дала начало такому термину, как "обида", отражающему представления о неправде как о противоправном преступном деянии. Форма "обида" образована из "об - видети", т.е. видеть не прямо, а вокруг, "по-кривому". От этого же пошло известное выражение "кривое целование" - лжеприсяга и слово "вор" (от древнеславянского върати - вертеть) <22>.

<22> См.: Губарева Т.В. Указ. соч. С. 21 - 22.

Действительно, этнолингвистические исследования контрастируют наличие общей картины мира у древних славян, определяемой двоичными оппозициями типа pravъ/nepravъ, pravъ/levъ, pravъ/krivъ, Pravda/krivda. Все вторые члены этих оппозиций синонимичны друг другу и обозначают уклонение от порядка, нормы, закона, которые ассоциировались на Руси с прямотой, поступью, поведением. Напротив преступление закона делало человека беспутным, непутевым, т.е. не следующим стезе или пути Прави.

Известно, что в числе правовых символов исторически первичными являлись те, которые сформировались под воздействием изначальных психических структур - архетипов. Помимо Земли, персонифицированной в образе Богини-Матери, в категорию архетипически значимых символов входили, несомненно, стихии Огня и Воды. Причем сам по себе архетип, разумеется, никоим образом не являлся правовым в современном понимании. Данный "статус" ему придавал определенный ритуал, закрепляющий договор или клятву. В связи с этим есть необходимость обратить внимание на существовавшую у славян форму клятвы, именуемую "рота". По мнению М.А. Исаева, ротой в Древней Руси называлась клятва, присяга, приносимая во время судебного разбирательства. Этот термин произведен от санскритского vzatam - правило, закон, обет и авестийского urvata - закон, вероучение. Рота имеет узкое значение средства доказывания, иногда как средство усилить другое доказательство <23>. Учитывая индоевропейские корни этого термина, нет никакого сомнения, что данное понятие существовало еще в праславянскую эпоху. Такой вывод поддерживается данными лингвистики. Например, в сербохорватском это слово звучало как "рота" и означало присягу, в словенском rota означало тоже присягу, а rotiti - "заклинать". Аналогичные параллели есть в чешском и польском языках.

<23> Исаев М.А. Указ. соч. С. 91.

Безусловно, в более поздние времена термин "рота" приобрел в основном процессуальное значение, что хорошо прослеживается в тексте договора Руси с греками 945 г., в Псковской судной грамоте. Вместе с тем есть основания полагать, что в эпоху праславянского единства рота, как и право, имела более широкий смысл и была генетически связана с санскритским универсальным понятием - Rta - рита. Индийский философ С. Радхакришнан адаптирует свое определение к европейской аудитории следующим образом: "Рита означает буквально "ход вещей"... порядок мира... Он олицетворяет закон в целом и незыблемость справедливости" <24>. Н.Р. Гусева определяет риту как "всесильный нравственный закон, управляющий всеми проявлениями человеческой воли и регулирующий извечный баланс доброго и злого начала" <25>. В комментариях Ригведы указывается на то, что Rta представляет собой космический закон, истину, порядок, согласно которому осуществляется круговращение Вселенной, регулярно приносятся жертвы богам, в мире царит справедливость <26>. Наконец, по мнению Э. Бенвениста, Rta является исходным представлением правового, а также религиозного и нравственного сознания индоевропейцев, это "порядок, которому подчинены как устройство мира, движение светил, смена времен года и течение лет, так и отношения между богами и людьми и, наконец, сами человеческие отношения... Таким образом, это религиозная и нравственная основа всего общества; без этого принципа все возвратилось бы к хаосу" <27>.

<24> Радхакришнан С. Индийская философия. М., 1976. Т. 1. С. 62.
<25> Гусева Н.Р. Индуизм. М., 1977. С. 69.
<26> См.: Серяков М.Л. Вселенский закон. Незримая ось мироздания. М., 2005. С. 146.
<27> Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. М., 1970. С. 299.

Нет никакого сомнения в том, что в древнеславянской космологической картине мира рота имела именно такое универсальное значение. Ибн Фалдан, говоря об обычаях русов, пишет, в частности, следующее: "А кто из них совершит прелюбодеяние, кто бы он ни был, то заколотят для него четыре сошника, привяжут к ним обе руки и обе ноги и рассекут топором от затылка до обоих его бедер. И таким же образом поступают и с женщиной. Потом каждый кусок его и ее вешается на дерево... И они убивают вора так же, как убивают прелюбодея" <28>. И.И. Срезневский, ссылаясь на Ипатьевскую летопись, тоже связывает данный термин с идеей пресечения закона <29>. По сути, этот вид казни на Руси был аналогичным пурушамедхи (человеческого жертвоприношения путем расчленения) в Индии. Явно же ритуальный характер развешивания разрубленных частей тела преступника на дереве позволяет связать роту с архетипом Мирового древа как образа Вселенной.

<28> Цит. по: Серяков М.Л. Указ. соч. С. 90.
<29> Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. М., 1989. Т. 3. Ч. 1. С. 176.

Сакральным образом роты как символом связи законов божественных - небесных и людских - земных выступала нить (веревка) или цепь, свисающая с неба. Еще в XIX в. у потомков псковских кривичей сохранилось предание о горе Судоме (обратим внимание на корневую основу этого топонима. - В.К.). Над этой горой висела с неба цепь. В случае споров или бездоказательных обвинений соперники приходили на Судому и поочередно должны были достать цепь рукой, а цепь "позволяла" взять себя только праведной руке <30>. На это же предание ссылается и С.Д. Домников, обращая внимание на особенности почитания гор и водоемов на Руси <31>. Об архаичности ритуала касания цепи либо какого-нибудь иного предмета рукой свидетельствуют индоевропейские корни слова "клятва": Pri - sega на санскрите буквально означает "касание рукой".

<30> См.: Серяков М.Л. Указ. соч. С. 108.
<31> См.: Домников С.Д. Мать-земля и Царь-город. М., 2002. С. 65.

Суммируя вышеизложенное, можно с достаточной уверенностью говорить о том, что отечественное уголовное право как часть древнерусского права вообще, причем исторически его наиболее архаичный пласт, имеет в своей основе многотысячелетний опыт социальной регуляции негативного табуированного поведения нормами-обычаями, органически связанными с процессами этно- и культурогенеза будущего восточнославянского этноса сначала в составе нерасчлененной индоевропейской общности, а затем в рамках праславянского единства. Выделившись из него, восточные славяне смогли не только сохранить предшествующий правовой опыт, но и развить его, сообразуясь с новыми историческими условиями трансформации племенных союзов в государственные образования. И происходило это не в X - XI вв., а на несколько столетий раньше на базе собственного языка, письменности, религии, хозяйственного уклада жизни и обусловленной всеми этими факторами правовой культуры на огромных просторах Причерноморья, лесостепной полосы Восточно-Европейской равнины и Русского Севера.

В связи с этим уместно вспомнить, что в отечественной исторической и историко-правовой науке длительное время ведется полемика по поводу предшествующего Русской Правде Закона Русского, упоминание о котором встречается в договорах Руси с Византией 911 и 944 гг. Основной момент этой полемики можно свести к следующему: был ли Закон Русский обычным правом всех восточных славян или же представлял собой "локальное" право варяжской княжеской дружины?

М.Б. Свердлов, посвятивший этому вопросу специальное исследование, провел сравнительно-правовое изучение текста русско-византийских договоров и краткой редакции Русской Правды с ранними "варварскими" правдами, исходя из общности индоевропейского происхождения славян и германцев. В результате ему удалось реконструировать те нормы Закона Русского, которые были положены в основу русско-византийских договоров и краткой, т.е. наиболее ранней, редакции Русской Правды. Таких норм М.Б. Свердлов насчитал семнадцать <32>. Анализ лексических особенностей текста и терминологии этих норм позволяет отнести время возникновения Закона Русского к V - VI вв.

<32> См.: Свердлов М.Б. От Закона Русского к Русской Правде. М., 1988. С. 69 - 70.

С.В. Жильцов, соглашаясь с датировкой М.Б. Свердлова, считает, что "одним из наиболее значимых обычаев Закона Русского, законом в узком смысле его понимания, был запрет на убийство внутри рода и обязанность родственников мстить за убийство" <33>. В подтверждение важности этого обычая автор ссылается на одно из мест в "Голубиной книге", составление которой приписывает к X в. По этому поводу необходимо отметить, что С.В. Жильцов является одним из немногих современных авторов-юристов, не стесняющихся ссылаться на источники, не относимые к разряду памятников отечественного государства и права. Вместе с тем следует сделать уточнение по срокам создания "Голубиной книги". Отдавший много лет изучению этого апокрифа М.Л. Серяков считает, что "Голубиная книга" была составлена около VI в. на острове Рюген (остров Буян в этой книге, русских мифах и сказках. - В.К.), откуда была принесена с волной полабских переселенцев в земли ильменских словен и кривичей не ранее VII и не позднее IX в. <34>.

<33> Жильцов С.В. Смертная казнь в истории России. М., 2002. С. 34.
<34> См.: Серяков М.Л. Указ. соч. С. 355 - 356.

Если в своих изысканиях правы М.Б. Свердлов и М.Л. Серяков, то Закон Русский и "Голубиную книгу" можно считать практически ровесниками, что свидетельствует об определенном уровне не только правовой культуры, но и вообще духовной культуры наших предков в период, завершающий разделение этнолингвистического славянского единства на восточную, западную и южную ветви. Совершенно очевидно, что в этом случае вопрос о скандинавском или византийском влиянии на генезис Закона Русского теряет всякий смысл.

Какими бы убедительными ни выглядели аргументы М.Б. Свердлова, но нельзя не отметить, что большая часть отечественных специалистов и в дореволюционный, и в советский период придерживались иной точки зрения. С.В. Юшков, например, считал, что Закон Русский представлял собой систему правовых норм, действующих в Русском государстве в IX - XI вв., которые нашли письменное выражение в русско-византийских договорах X в. При этом автор обращал внимание на высокий уровень развития уголовного права в Киевской Руси, из чего делался вывод о том, что ни скандинавское, ни византийское право не оказали решающего влияния на эту систему русского права <35>. Нетрудно заметить, что взгляды С.В. Юшкова на Закон Русский расходятся с выводами М.Б. Свердлова в основном только в датировке его возникновения. Если же вспомнить, что С.В. Юшков, пусть и с достаточной осторожностью, относил возникновение "русских варварских государств" Славии, Куявы, Арсании (Артании) ко временам антов <36>, то следует признать, что эти расхождения минимальны.

<35> См.: Юшков С.В. Русская Правда. Происхождение, источники, ее значение. М., 2002. С. 246 - 249.
<36> См.: Там же. С. 244 - 245.

Исследователи более ранней школы истории отечественного права, не обладая современными археологическими и этнолингвистическими данными, основываясь на принципах критического историзма, предпочитали говорить о Законе Русском только в контексте договоров Руси с Византией либо вообще о нем умалчивать. М.Ф. Владимирский-Буданов, например, считал, что "право, выраженное в договорах, не есть ни право византийское, ни чисто русское: оно составлено искусственно договаривающимися сторонами для соглашения русского обычного права со столь отличным от него культурным византийским правом. Однако в договорах гораздо больше следов русского права, чем византийского (курсив автора)" <37>. Преобладание в договорах преимущественно уголовных постановлений ученый объясняет не какими-либо достоинствами русского права, а тем обстоятельством, что византийское право находилось на гораздо более высокой ступени развития и ромеям было гораздо легче приспособиться к примитивным русским обычаям. Однако М.Ф. Владимирский-Буданов не вкладывал в этот оборот уничижительного смысла, а как представляется, иллюстрировал данным примером свой вывод о том, что уголовное право "не есть явление позднейшей цивилизации, наступившее вслед за падением института мести, напротив, оно зарождается вместе с самим обществом: рукою мстителя действует (еще не ясно сознание) чувство права" <38>. К сказанному добавим, что русские в том походе были победителями и могли диктовать побежденной стороне свои условия.

<37> Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 113.
<38> Там же. С. 311.

В.И. Сергеевич, давший глубокую характеристику условий возникновения и развития норм обычного права, Закон Русский не подвергает самостоятельному изучению, а лишь отмечает, что слово "закон" в известных договорах равнозначно обычаю. По его мнению, отдельные положения Закона Русского, хотя имеют сходство с соответствующими постановлениями Русской Правды, но это сходство далеко не так близко, чтобы видеть в Законе Русском основной источник норм Русской Правды. Сопоставляя тексты договоров 911 и 945 г. со статьями Русской Правды, исследователь приходит к выводу о том, что ссылки договоров на "Русский Закон шире известных редакций Русской Правды, а потому Русский Закон договоров с греками и начальной летописи - это русский обычай, из которого только очень немногое вошло в договоры и писаную Русскую Правду <39>.

<39> Сергеевич В.И. Лекции и исследования по древней истории русского права. М., 2004. С. 12.

Не менее глубокими и универсальными по отношению ко всем отраслям права вообще были воззрения Н.С. Таганцева по поводу генезиса обычного права. Разделяя, по-видимому, взгляды Савиньи <40>, утверждавшего, что с самого начала истории право, подобно языку, нравам и учреждениям, имеет определенный характер, свойственный данному народу, Н.С. Таганцев приводит в подтверждение выдержку из "Суда Любуши": "Не хвально нам искати правду в немцех, наша правда по закону свята, юже принесоша с собою отцы наша" <41>. Однако, признавая, что "по условиям своего происхождения народно-обычное право национально", выдающийся русский ученый-криминалист тем не менее, не исключал влияния на него иноземных правовых институтов. "Варяг или гость, побывавший в Царь-граде, ушкуйник, спускавшийся по Волге на грабеж народов закаспийских, готский купец, приехавший в Русь на торговлю, все они вносили в народное правовое сознание сведения об иноземных юридических обычаях, и многое эти путем переходило в народное право; еще большее влияние оказывали, конечно, иноземники, оседавшие в народе в качестве завоевателей, властителей или просто сопредельных ему соседей" <42>.

<40> См.: Новгородцев П.И. Историческая школа юристов. СПб., 1999. С. 76.
<41> Таганцев Н.С. Русское уголовное право. Лекции. Часть общая. Т. 1. СПб., 1902. С. 128 - 129.
<42> Там же. С. 130.

Как мы видим, Н.С. Таганцев вообще не упоминает Закон Русский в качестве устного (?) свода правовых обычаев восточных славян. И вместе с тем в цитируемом отрывке обрисована достаточно общая схема диффузии систем обычного права в результате процессов этнической дивергенции и ассимиляции. Именно таким путем сформированы Салический закон у франков, так называемая "область датского права" на северо-востоке Англии в IX - X вв., Фуэро Хузго в Испании, объединившее и примирившее испано-римское законодательство с вестготскими правовыми традициями <43> и т.д.

<43> См.: Альтамира-и-Кревеа Р. История средневековой Испании. СПб., 2003. С. 87.

Что касается собственно юридического содержания Закона Русского, то, анализируя русско-византийские договоры, нетрудно заметить, что в основном он содержал нормы уголовно-правового характера. Говоря языком современного уголовного права, Закон Русский предусматривал ответственность за убийство, причинение вреда здоровью, кражу, корыстно-насильственные преступления, похищение человека, торговлю людьми.

Норма об убийстве открывала уголовно-правовую часть Договора 911 г., закрепляя принцип талиона: "если кто убьет - русский христианина или христианин русского, да умрет на месте убийства" <44>. Очевидно, что здесь мы имеем дело с обычаем кровной мести, и обычаем отнюдь не византийским. Вместе с тем право кровной мести уже в этот период не было абсолютным: "Если же убийца убежит, а окажется имущим, то ту часть его имущества, которую полагается по закону, пусть возьмет родственник убитого, но и жена убийцы пусть сохранит то, что полагается ей по закону. Если же окажется неимущим бежавший убийца, то пусть останется под судом, пока не разыщется, а тогда да умрет".

<44> Здесь и в дальнейшем по тексту цитирование Договоров 911 и 945 гг., Русской Правды, судебников и т.д., при отсутствии иных ссылок приводится по: Антология мировой правовой мысли. Т. IV. Россия XI - XIX вв. М., 1999.

Комментируя эту часть Договора, М.Ф. Владимирский-Буданов полагает, что "здесь ясна полная уступка со стороны греков в пользу русских обычаев (ибо по византийским законам не существовало замены казни имущественным выкупом); в пользу греческого права выговорена только неприкосновенность имущества невиновной жены преступника" <45>. Не совсем понятно, почему автор считает, что замена имущественных прав жены убийцы является исключительно византийским нормоположением? В тексте Договора говорится о том, что жена убийцы может сохранить имущество, полагающееся ей по закону. Однако какой закон имелся в виду - русский или греческий - не уточняется. Зато мы знаем, что в свое время В.И. Сергеевич убедительно доказал, что слово "закон", так же как "покон", "пошлина", "старина" являлись синонимами, употребляемыми для обозначения древнего права, и лишь после введения христианства на Руси, с распространением византийского права слово "закон" стали использовать для перевода греческого "nomos" в значении, отличном от обычая <46>. В то же время в Договоре 945 (944) г. достаточно ясно проводится разграничение между законами греческими, уставами и законами русскими.

<45> Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 309.
<46> См.: Сергеевич В.И. Указ. соч. С. 12 - 13.

Не исключено поэтому, что в Договоре 911 г. анализируемая норма относилась к обычаям Закона Русского. Дополнительным аргументом в пользу такого предположения могут служить имеющиеся в этом Договоре правила наследования имущества русских, находившихся на службе у византийского императора. В случае их смерти и при отсутствии завещания (здесь мы имеем, по-видимому, дело с нормами византийского права), имущество должно было быть возвращено на Русь (если не было наследников в самой Империи) в пользу не только нисходящих, но и младших родственников, так называемых малых ближников. Эти положения Договора свидетельствовали, по мнению С.В. Юшкова, о достаточно высоком развитии наследственного права на Руси <47>.

<47> См.: Юшков С.В. Указ. соч. С. 247.

Если убийце удавалось скрыться и при этом он оказывался неимущим, то он, как следует из Договора, оставался под судом, пока не разыщется. Найденного убийцу, как и застигнутого на месте преступления, ожидала смерть. Формулировка "пусть останется под судом" породила у исследователей ряд вопросов следующего плана: носила ли месть за убийство досудебный характер или право частной мести находилось под контролем суда? Имел ли возможность не только бежавший, но и задержанный преступник откупиться от наказания <48>? С.В. Жильцов, ссылаясь на мнения Р.Л. Хачатурова и М. Ковалевского, дает на оба вопроса положительный ответ, однако представленная аргументация, по крайней мере для Договора 911 г., не выглядит достаточно убедительной <49>.

<48> См.: Жильцов С.В. Указ. соч. С. 37.
<49> См.: Там же.

Причинение телесных повреждений, т.е. нанесение побоев, ран и увечий, предполагало, согласно ст. 5 Договора 911 г. и ст. 14 Договора 945 (944) г., уплату 5 литр серебра по Закону Русскому. Если же виновный был "неимовит", то он должен был отдать "сколько может", включая самые "порты", то есть свою одежду. Если это не могло компенсировать "обиду", то возможны были два варианта. Либо недостающую сумму покрывало третье лицо, если оно могло помочь виновному, либо последний приносил клятву по своей вере и тогда остаток с него не взыскивался.

Обратим внимание на два небезынтересных момента. Применение телесных повреждений, даже если ударивший был застигнут на месте преступления, не влекло смерти обидчика, в то время как вор, взятый с поличным, либо приготовившийся к краже мог быть беспрепятственно убит пострадавшим. Следовательно, Закон Русский по степени общественной опасности фактически приравнивал кражу к убийству в момент наличности этой опасности. Однако явившийся с повинной похититель не предавался смерти, а должен был "взят тем, у кого он украл", вернуть похищенное и компенсировать стоимость похищенного в тройному размере. Интересно, что в аналогичной ситуации Договор 944 (945) г. устанавливал уже не трех, а двукратное возмещение размера похищенного. Тем не менее и в этом случае достаточно отчетливо прослеживается та функция уголовного закона, которая в действующем УК России обозначена как восстановление социальной справедливости. При этом похищенное имущество и компенсацию за него получала потерпевшая сторона, а не князь. Равным образом обстояло дело и в случаях убийства - имущество убийцы забирали родственники убитого. Все это свидетельствует в пользу того, что Закон Русский представлял собой в первую очередь собрание норм обычного права, модифицированного к конкретно-историческим событиям первой половины XI в., но сохранившего вместе с тем архаику предшествующих веков (вспомним обряд хождения по роте, клятву оружием и т.д.).

Тем удивительнее, что спустя каких-то полвека Русь предстала перед миром совсем в ином обличье, сменив костры языческих капищ на колокольный звон и золотые купола православных храмов.