Мудрый Юрист

К вопросу о суверенитете в федеративном государстве

Лексин Иван Владимирович, доцент кафедры правовых основ управления факультета государственного управления МГУ имени М.В. Ломоносова, кандидат юридических наук, кандидат экономических наук.

В статье рассматриваются некоторые проблемы теоретического и практического использования категории "суверенитет", его взаимосвязи с иными юридическими категориями. Автор указывает на проблематичность выработки оригинальной отечественной концепции суверенитета в современных условиях и на целесообразность ограничения употребления соответствующего термина для сущностной характеристики государств и иных политико-территориальных образований вследствие его многозначности.

Ключевые слова: суверенитет; федерация; государство; субъект федерации; конституционное право.

Sovereignty issues in a federal state

I.V. Leksin

The article deals with some issues of theoretical and practical use of the sovereignty concept, and the ties of this concept with related legal notions. The author considers elaboration of a distinctive national conception of sovereignty to be a matter of uncertainty at present-day conjuncture, and suggests to reduce the use of this notion over its polysemy.

Key words: sovereignty; federation; state; subnational entity; constitutional law.

Проблематика суверенитета давно приобрела междисциплинарный характер, находила отражение в ряде концепций как политологического, так и преимущественно правового характера и во множестве экспертных оценок <1>. Практика отечественного конституционно-правового регулирования в настоящее время категорично отрицает существование в пределах российской территории какого бы то ни было государственного суверенитета помимо суверенитета Российской Федерации. Между тем научное осмысление данной проблемы продолжается, и периодическая защита диссертаций по данной проблематике <2> свидетельствует о незавершенности дискуссии о суверенитете как в федеративном государстве вообще, так и в Российской Федерации в частности.

<1> См., например: Фарберов Н.П. О суверенитете союзных республик. М., 1946; Левин И.Д. Суверенитет. М., 1948; Ушаков Н.А. Суверенитет в современном международном праве. М., 1963; Шевцов В.С. Суверенитет Советского государства. М., 1972; Проблемы суверенитета в Российской Федерации. М., 1994.
<2> См., в частности: Барциц И.Н. Категория "суверенитет" в правовой теории и практике Российской Федерации: Дис. ... канд. юрид. наук. М., 1995; Валяровский Ф.И. Суверенитет в конституционном строе Российской Федерации: Дис. ... канд. юрид. наук. М., 2003; Клюев П.А. Проблемы суверенитета в сложных государственных образованиях: Дис. ... канд. юрид. наук. Уфа, 2007; Горюнов В.В. Суверенитет Российской Федерации: сущность, содержание, гарантии: Дис. ... канд. юрид. наук. Екатеринбург, 2007; Пастухова Н.Б. Суверенитет и федеративная организация российского государства в условиях глобализации: конституционно-правовые аспекты: Дис. ... д-ра юрид. наук. М., 2007.

Как известно, применительно к России решение данной проблемы существенно осложняется печальным политическим опытом Советского Союза и воспоминаниями о "параде суверенитетов" республик в составе Российской Федерации. Эти обстоятельства обусловливают справедливые опасения и настороженное отношение со стороны должностных лиц и исследователей, что неизбежно препятствует непредвзятому научному конституционно-правовому осмыслению. Многие работы современных отечественных авторов по конституционному праву подвержены эмоциональным трактовкам принадлежности государственного суверенитета, вытекающим из отмеченных опасений.

Так, отечественные специалисты весьма часто связывают с проблемами суверенитета практически любые территориальные преобразования. В ряде случаев ими отмечается опасность суверенизации крупных территориальных образований <3>, однако некоторые авторы усматривают опасность регионального сепаратизма как в укрупнении, так и в разделении субъектов федерации <4>. Представляется, что истинность таких мнений крайне ситуативна. Безусловно, в одних случаях на особый статус в рамках сложного государства (или на самостоятельную государственность) могут претендовать крупные в экономическом, финансовом, политическом отношении территориальные образования, а в других - небольшие, но национально-специфичные и национально-однородные общности. При этом мировая практика показывает, что никакой отвлеченный количественный параметр не обусловливает с необходимостью стремлений территориальной общности к суверенитету (или просто к повышению статуса). Так, в Канаде сепаратистские настроения характерны не для крупнейшей по численности населения и экономическому потенциалу провинции Онтарио (на которую приходится свыше трети населения и ВВП Канады <5>) и даже не для самой финансово обеспеченной провинции Альберта, а для среднего по данным измерениям Квебека. Стремление к самостоятельности обусловливается множеством факторов, перспективное влияние которых практически непросчитываемо, и непосредственного воздействия на такое стремление ни экономическое развитие, ни национальный или конфессиональный состав населения, ни исторические обстоятельства оказывать, безусловно, не могут: прежде чем выразиться в сколь-нибудь определенных волеизъявлениях, они преломляются в массовом сознании, исследование которого на данном уровне развития социологической науки не способно выявить причинно-следственные и количественные взаимосвязи с достаточной степенью достоверности.

<3> См., например: Добрынин Н.М. Новый федерализм: Модель будущего государственного устройства Российской Федерации. Новосибирск, 2003. С. 97, 201; Он же. Новый федерализм: концептуальная модель государственного устройства Российской Федерации: Автореф. дис. ... д-ра юрид. наук. Тюмень, 2004. С. 36; Он же. Российский федерализм: Становление, современное состояние и перспективы. Новосибирск, 2005. С. 120, 139.
<4> См.: Безруков А.В. Опасные пробелы правового регулирования территориальных преобразований РФ // Федерализм. 2006. N 3. С. 120, 125.
<5> Что соответственно более чем в пять раз и почти в два выше доли крупнейшего по данным показателям субъекта Российской Федерации - Москвы - в населении и ВВП России.

Споры о природе и принадлежности государственного суверенитета в сложном государстве, как известно, активно велись в правовой науке еще дореволюционной России: имелись сторонники и концепции делимости суверенитета <6>, и единства суверенитета, складывающегося из характеристик общегосударственной и региональных властей <7>, и теории утраты суверенитета государствами, образовавшими союз <8>.

<6> См., в частности: Коркунов Н.М. Русское государственное право. 6-е изд. Т. 1. СПб., 1909. С. 154.
<7> См.: Ященко А.С. Философия права Владимира Соловьева. Теория федерализма: Опыт синтетической теории права и государства. СПб., 1999. С. 196.
<8> См.: Палиенко Н.И. Суверенитет. Историческое развитие идеи суверенитета и ее правовое значение. Ярославль, 1903. С. 512 и след.

Советская эпоха поставила перед исследователями государственного суверенитета почти неразрешимую проблему. С одной стороны, существовало авторитетное мнение, что "две суверенные власти не могут одновременно, бок о бок, функционировать в одном государстве. Это - нелепость вроде квадратуры круга" <9>. С другой стороны, в Союзном договоре 1922 г., в Конституции (Основном Законе) СССР 1923 г. и во всех последующих союзных конституциях (основных законах) говорилось о суверенных правах и суверенитете союзных республик, хотя СССР также рассматривался в этих документах как государство (правда, упоминание о суверенитете СССР появилось только в Конституции СССР 1977 г.) <10>. Специалистами того времени было дано развернутое обоснование сосуществования союзного суверенитета и суверенитета членов союза, для чего потребовалось отказаться от "абсолютистского понимания суверенитета" <11> как неограниченного верховенства.

<9> Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 6. М., 1957. С. 263 (курсив в цитате в соответствии с изданием).
<10> См.: Систематическое собрание действующих законов СССР. Книга 1. М., 1926; Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 1936. N 283; ВВС СССР. 1977. N 41. Ст. 617.
<11> Левин И.Д. Указ. соч. С. 297.

Данные представления внешне согласовывались с североамериканской концепцией разделенного суверенитета (исходившей из факта ограниченного верховенства федерации и штатов в разных сферах государственной деятельности), но в то же время содержательно расходились с ней, поскольку советская модель федерации не предполагала строгого разделения предметов ведения между Союзом и республиками, а само советское социалистическое государство рассматривалось как явление, качественно отличное от буржуазного государства, в котором народный и государственный суверенитет находились в диалектическом единстве <12>, равно как и суверенитет Союза и союзных республик.

<12> См.: Лепешкин А.И. Советский федерализм (теория и практика). М., 1977. С. 252.

При этом отношение к суверенитету в рамках РСФСР и других союзных республик, в состав которых входили автономные республики, было иным. Оно являлось родственным германской концепции, в соответствии с которой обладание суверенитетом приписывалось федерации, а ее члены считались несуверенными государствами <13>.

<13> См., например: Хафизов Р.Ш. Правовой статус автономной республики в составе РСФСР: Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. М., 1983. С. 7.

В современной отечественной науке представлены направления концептуализации проблемы суверенитета в сложном государстве, существовавшие и в досоветский период: теория делимости (разделенности) суверенитета <14>; теория единства (дуализма, нераздельности) суверенитета, или теория синтетического суверенитета <15>; теория исключительности суверенитета федерального уровня государственной власти <16>. Оригинальная точка зрения на проблему суверенитета в федеративном государстве, не сводимая ни к одному из названных вариантов, высказана Э.В. Тадевосяном. По его мнению, "в федеративном государстве (если его субъекты являются суверенными государствами) речь должна... идти не о разделе суверенитета между федерацией в целом и ее субъектами, не об их полусуверенности или о каких-либо долях суверенитета у каждой из этих сторон, а о сосуществовании, взаимосвязи, взаимообусловленности и взаимодействии двух разноуровневых суверенитетов, каждый из которых (прежде всего во внутригосударственном аспекте) не может успешно реализовываться обособленно, в отрыве от другого" <17>.

<14> См., в частности: Федерализм: энциклопедический словарь / Гл. ред. С.Д. Валентей. М., 1997. С. 245; Исхаков И.И. Республика (государство) в составе Российской Федерации: вопросы теории и практики: Автореф. дис. ... канд. юрид. наук. Уфа, 2001. С. 17.
<15> Например, по мнению И.А. Конюховой (Умновой), "государственный суверенитет не может быть разделенным, делятся лишь права федерации и ее составных частей" (Умнова И.А. Конституционные основы современного российского федерализма. М., 1998. С. 101). См. также: Киселева А.В., Нестеренко А.В. Теория федерализма. М., 2002. С. 126 - 127; Пихов А.Х. Конституционное развитие Кабардино-Балкарской Республики / Под ред. В.Т. Кабышева. М., 2006. С. 57.
<16> Так, по мнению А.В. Зиновьева, "если суверенны республики, то не суверенна Федерация. Эту аксиому конституционного права надо честно и открыто признать" (Зиновьев А.В. Концепция радикальной реформы федеративного устройства России // Правоведение. 2002. N 6(245). С. 60).
<17> Тадевосян Э.В. Проблемы российского федерализма // Социологические исследования. 2001. N 7. С. 148.

Представляется, что при всем разнообразии концепций суверенитета радикальные противоречия между ними отсутствуют. Большинство разнотолков предопределяется многозначностью термина "суверенитет":

<18> Так, в Бельгии международные отношения не являются предметом исключительного (или приоритетного) ведения федерации. Субъекты бельгийской федерации обладают частичной международной правосубъектностью: правительство каждого сообщества и региона имеет право заключать международные договоры по вопросам, входящим в компетенцию соответствующего парламента (после одобрения которого договоры вступают в силу). Федерация же может воспрепятствовать заключению договора только в нескольких самоочевидных случаях: если Бельгия не признает другую сторону договора, или если с соответствующим государством отсутствуют или приостановлены дипломатические отношения, или в случае противоречия договора международным и "наднациональным" (в рамках Европейского союза) обязательствам Бельгии. Кроме того, бельгийские сообщества и регионы по очереди представляют Бельгию в Совете министров ЕС при решении вопросов, относящихся к сфере их компетенции.

Наиболее частый недостаток теоретических построений, связанных с суверенитетом в федеративном или ином сложном государстве, заключается в априорном установлении принадлежности суверенитета тому или иному носителю политической власти, хотя, будучи оценочной, данная характеристика должна считаться вторичной по отношению к фактическим свойствам такого носителя, т.е. выводиться из них. Учитывая многозначность термина "суверенитет", для производства научных и практических выводов значение следует придавать не просто его принадлежности, а смыслу, в котором он понимается. И если в одном случае представления о региональном суверенитете разрушительны для идеи государственного единства, то в другом суверенитет не только республик, но и всех других субъектов Российской Федерации предстает как вполне безобидное явление, производное от разграничения компетенции.

Поэтому представляется, что многие противоречия в оценках территориальных образований как субъектов, обладающих или не обладающих суверенитетом, могут быть названы мнимыми, поскольку в зависимости от акцентируемого свойства (которое фактически становится основанием классификации субъектов права на суверенные и несуверенные) такие оценки (равно как и получаемые в результате классификации наборы суверенных субъектов) не просто могут, но должны оказываться различными.

Современные официальные представления о принадлежности государственного суверенитета в России выражены в Постановлении Конституционного Суда Российской Федерации от 7 июня 2000 г. N 10-П "По делу о проверке конституционности отдельных положений Конституции Республики Алтай и Федерального закона "Об общих принципах организации законодательных (представительных) и исполнительных органов государственной власти субъектов Российской Федерации". В п. 2.1 мотивировочной части названного Постановления указано, что "Конституция Российской Федерации не допускает какого-либо иного носителя суверенитета и источника власти, помимо многонационального народа России, и, следовательно, не предполагает какого-либо иного государственного суверенитета, помимо суверенитета Российской Федерации. Суверенитет Российской Федерации в силу Конституции Российской Федерации исключает существование двух уровней суверенных властей, находящихся в единой системе государственной власти, которые обладали бы верховенством и независимостью, то есть не допускает суверенитета ни республик, ни иных субъектов Российской Федерации" <19>.

<19> СЗ РФ. 2000. N 25. Ст. 2728.

Приведенная правовая позиция Конституционного Суда Российской Федерации, безусловно, имеет под собой веские политические основания. После "парада суверенитетов" начала 1990-х годов официальное упоминание о суверенитете субъектов Российской Федерации воспринимается как угроза ее территориальной целостности и государственному единству <20>. Можно также предположить, что выражение Судом более благосклонного отношения к суверенитету республик вызвало бы излишний политический ажиотаж.

<20> См., например: Златопольский Д.Л. Государственное единство Российской Федерации: некоторые аспекты проблемы // Вестник МГУ. Серия 11. "Право". 1994. N 4. С. 4.

Однако, хотя Конституционный Суд Российской Федерации, по-видимому, руководствовался благими намерениями, его аргументация представляется не вполне убедительной, поскольку в некоторой мере она основана, по сути, на смешении понятий народного и государственного суверенитета. Конституция Российской Федерации декларирует единство лишь народного суверенитета - в ч. 1 ст. 3: "Носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации является ее многонациональный народ". Конституционный Суд Российской Федерации же распространил это единство на государственный суверенитет, хотя положения Конституции Российской Федерации (например, ч. 1 ст. 4, согласно которой "суверенитет Российской Федерации распространяется на всю ее территорию") прямо не указывают на недопустимость использования слова "суверенитет" в отношении субъектов Российской Федерации.

При этом правовую позицию Конституционного Суда Российской Федерации можно охарактеризовать как не вполне завершенную. Отметив связь государственного суверенитета с многонациональным народом Российской Федерации, Суд указал на несостоятельность лишь суверенитета субъектов Российской Федерации. Однако, следуя высказанной в названном Постановлении правовой позиции о существовании единого общегосударственного суверенитета, можно было бы сделать вывод и об отсутствии "федерального суверенитета", поскольку воля "многонационального народа" формально находит выражение не только в федеральных, а во всех выборах и референдумах в совокупности. Другое дело, что осуществлять от имени российского народа в целом его суверенные права будут только федеральные органы государственной власти. Но суверенитетом в трактовке Конституционного Суда Российской Федерации обладает Россия как государство, а не Российская Федерация как уровень государственной власти в смысле ст. 71 - 73 Конституции Российской Федерации. Представляется, что если бы Конституционный Суд Российской Федерации достаточно ясно выразил мнение о непринадлежности суверенитета ни одному из уровней государственной власти, это бы не повредило интересам доктринального обеспечения государственного единства Российской Федерации и при этом лишило бы руководство субъектов Российской Федерации части оснований для недовольства.

Следует также отметить, что категоричность в употреблении термина "суверенитет", на которой настаивает Конституционный Суд Российской Федерации, диссонирует с широким использованием в Конституции Российской Федерации слов "государство" (которым обозначаются не только Россия и иностранные государства, но и республики в составе Российской Федерации) и "государственный" (которое характеризует органы власти, публичную службу не только Российской Федерации, но и всех ее субъектов, официальные языки республик в составе Российской Федерации и др.). Термин "суверенитет", конечно, излишне политизирован, и ограничение случаев его допустимого использования могло бы служить средством сокращения политических иллюзий и спекуляций, однако данное средство не может быть действенным в отсутствие аналогичных запретов на употребление этих родственных терминов (тем более что концепция "несуверенного государства" известна довольно ограниченному кругу специалистов).

Кроме того, указанное ограничение выглядит довольно искусственным, поскольку в соответствии со ст. 73 Конституции Российской Федерации "вне пределов ведения Российской Федерации и полномочий Российской Федерации по предметам совместного ведения Российской Федерации и субъектов Российской Федерации субъекты Российской Федерации обладают всей полнотой государственной власти", что вполне соответствует этимологии слова "суверенитет" в одном из его значений <21>.

<21> Попытка такой интерпретации категории "суверенитет" предпринималась в Конституции Республики Башкортостан, в части второй статьи 1 которой в редакции от 3 ноября 2000 г. говорилось, что "суверенитет Республики Башкортостан выражается в обладании всей полнотой государственной власти (законодательной, исполнительной и судебной) вне пределов ведения Российской Федерации и полномочий Российской Федерации по предметам совместного ведения Российской Федерации и Республики Башкортостан" (Ведомости Государственного Собрания, Президента и Кабинета Министров Республики Башкортостан. 2000. N 17(119). Ст. 1255). Однако в связи с принятием названного Постановления Конституционного Суда Российской Федерации Законом Республики Башкортостан от 3 декабря 2002 г. N 369-3 термин "суверенитет" в названном положении Конституции Республики Башкортостан был заменен словом "государственность" (Ведомости Государственного Собрания, Президента и Кабинета Министров Республики Башкортостан. 2003. N 1(157). Ст. 3).

Возможно, больший эффект могло бы дать не запрещение на сочетание слова "суверенитет" с термином "субъект Российской Федерации", а последовательное снижение его привлекательности (а равно привлекательности слов "государство" и "государственный") для политических авантюр. Указанное снижение могло бы быть осуществлено посредством авторитетного научного и (или) официального разъяснения, что субъекты Российской Федерации обладают некоторыми проявлениями суверенитета (по смыслу положения ст. 73 Конституции Российской Федерации <22>), но не тем суверенитетом, который характерен для субъектов международного права; что "государство" является традиционным обозначением субъектов многих федераций и что даже в США (первой федерации, официально составленной из государств) слово "штат" не несет той смысловой нагрузки, которая присуща словосочетанию "независимое государство" (в то время как субъекты некоторых более децентрализованных в настоящее время федераций - Канады, Бельгии - государствами официально не называются); что слово "государственный" применительно к субъектам федерации связано не с обозначением их как государств, а скорее с отсутствием категорий, которые могли бы более адекватно и емко охарактеризовать публично-властную сущность субъектов федерации.

<22> См.: Авакьян С.А. Изменение статуса субъекта Российской Федерации: проблемы и пути их решения // Вестник Моск. ун-та. Серия 11. "Право". 2003. N 2. С. 20.

Изложенные соображения вызваны энтузиазмом, с которым некоторые специалисты заявляют об абсурдности идеи принадлежности суверенитета территориальным образованиям в составе государства. В частности, А.В. Зиновьев безапелляционно утверждает: "Единство суверенитета означает, что его субъектом, носителем является государство. Суверенитет един и неделим. Неужели не ясно, что суверенитет Российской Федерации невозможно поделить на 89 частей так же, как США - на 50 или ФРГ - на 16? В этих странах сама постановка вопроса была бы признана абсурдной" <23>. Данная позиция является не только сомнительной, но и - в силу излишней категоричности - не столько научной, сколько политической. Если германская и австрийская юридическая доктрина отстаивает идею единства государственного суверенитета <24>, то в США, равно как и в Швейцарии и ряде других государств, делимость суверенитета, как известно, признается в юридической науке и практике <25>. В частности, в США взаимоотношения двух уровней власти строились и строятся на балансе двух основных концепций: суверенных прав штатов и верховенства федерации (федеральных законов). Первая концепция рассматривает США как добровольное объединение штатов, делегировавших некоторые права союзу и имеющих право нуллификации (то есть право не исполнять законы федерации, если последняя выходит за рамки делегированных ей прав). Вторая концепция говорит о производности союза непосредственно от воли народа, а не штатов, из чего следует нерушимость этого союза и верховенство его власти по отношению к его составным частям. Влияние концепции суверенных прав штатов в середине XIX - XX вв. было сравнительно низким, однако в XXI в. ее сторонники стали более активными. В частности, в 2009 - 2010 гг. в легислатурах некоторых штатов были инициированы законопроекты (билли) о восстановлении суверенитета штатов в вопросах, не отнесенных Конституцией к ведению федерации, а в большинстве штатов - резолюции, призывающие к такому восстановлению <26>.

<23> Зиновьев А.В. Указ. соч. С. 61.
<24> См., в частности: Еллинек Г. Право современного государства. СПб., 1908. С. 359; Пернталер П. Проблемы федеративных отношений в Австрии // Государство и право. 1994. N 3. С. 120.
<25> См., например: Thomas K.R. Federalism, State Sovereignty, and the Constitution: Basis and Limits of Congressional Power. CRS Report for Congress. Washington, 2008.
<26> К данным штатам относятся, в частности, Аризона, Вашингтон, Джорджия, Миссури, Мичиган, Монтана, Калифорния, Нью-Гемпшир. URL: http:// www.azleg.gov// FormatDocument.asp?inDoc=/ legtext/ 49leg/ 1r/ bills/ hcr2024p.htm&Session_ID=87; http:// apps.leg.wa.gov/ documents/ billdocs/ 2009-10/ Pdf/ Bills/ House%20Joint%20Memorials/ 4009-State%20sovereignty.pdf; http:// www1legis.ga.gov/ legis/ 1995_96/ leg/ fulltext/ sr308.htm; http:// www.house.mo.gov/ content.aspx?info=/ bills091/ bills/ HR212.HTM; http:// data.opi.mt.gov/ bills/ 2009/ billhtml/ HB0246.htm; http:// data.opi.mt.gov/ bills/ 2009/ billhtml/ HB0246.htm; http:// www.leginfo.ca.gov/ pub/ 93-94 /bill/ sen/ sb_0001-0050/ sir_44_bill_940829_chaptered; http:// www.gencourt.state.nh.us/ legislation/ 2009/ HCR0006.html.

Теоретическое осмысление суверенитета, безусловно, представляет собой слишком обширный исследовательский труд, и претендовать на разрешение накопившихся споров о суверенитете на нескольких страницах, конечно, было бы неразумным. Более того, в условиях политизированности проблематики суверенитета и многозначности соответствующей категории выработка логически завершенной современной концепции суверенитета неизбежно увязнет в терминологической дискуссии <27>.

<27> Для отечественной науки данная перспектива особенно вероятна вследствие отсутствия полного русскоязычного аналога термина "суверенитет". Использование же научных понятий с иноязычной основой приводит к смещению внимания с исследования фактических явлений, обозначаемых заимствованными терминами, на философское осмысление заимствованных категорий и соответственно к нарушению обычной логики исследования. Если при стандартном ходе исследовательской мысли терминология имеет прежде всего вспомогательное, утилитарное значение (и второстепенна как предмет исследования), то обращение к терминам, не имеющим однозначного перевода, провоцирует превращение заимствованных категорий в самоценный и приоритетный предмет анализа. Конечно, такое превращение могут претерпевать и русскоязычные категории (такие, как государство, территория, границы), но рассуждения о сущности последних оказываются в большей степени основаны на их практических свойствах, тогда как иностранный термин часто располагает к дискуссии о нем самом и о соотношении обозначаемого им понятия с другими понятиями.

Тем не менее представляется возможным сформулировать некоторые частные соображения, касающиеся прежде всего не философской или политической сущности суверенитета или его источников (подвергнутой если не исчерпывающему, то весьма обстоятельному анализу), а фактического выражения в статусных характеристиках государства (и территориального образования в его составе) тех явлений, которые могут быть названы суверенитетом в том или ином контексте.

Во-первых, полным набором признаков, составляющих обладание государственным суверенитетом (в число которых входят и верховенство государственной власти внутри страны, ее неподчиненность никаким иным субъектам, и независимость в международных отношениях, недопустимость принуждения со стороны других государств и юридическое равноправие с ними), характеризуются субъекты лишь одного типа - основные (первичные) субъекты международного права - независимые государства. С данной точки зрения в России государственный суверенитет - это только суверенитет Российской Федерации как государства и субъекта международного права.

Но чертами внутреннего суверенитета в условиях разделения государственной власти "по вертикали" неизбежно обладают и Российская Федерация как участник федеративных отношений (т.е. как федеральный уровень государственной власти), и политико-территориальные образования в составе государства. Поэтому, во-вторых, суверенитет в широком смысле политического верховенства, будучи олицетворением высшего характера государственной власти, в каждом конкретном случае его приложения является атрибутом лишь одного носителя, однако такая исключительность ограничивается не только определенной территорией, но и предметной сферой (поэтому по аналогии с разделением географического пространства между множеством суверенных государств можно говорить о разделении компетенции <28> между носителями политического верховенства, а следовательно, о существовании вопросов, по которым таким верховенством, или суверенитетом в широком смысле, обладают территориальные образования в составе государств).

<28> Поскольку суверенитет "находит свое конкретное воплощение в компетенции, точнее - в тех суверенных правах государства, которые составляют ядро всех его полномочий: праве самостоятельно принимать конституцию, наличии собственного гражданства и праве приема в гражданство, праве самостоятельно распоряжаться своей территорией" (Златопольский Д.Л. СССР - федеративное государство. М., 1967. С. 218).

В-третьих, хотя, как было указано, в широком смысле понятие суверенитета применимо не только к независимому государству, однако для выражения ограниченного верховенства федерации и субъектов федерации имеется вполне достаточный набор иных юридических терминов. Разработанность категорий юридической силы, коллизионного права, учредительной власти, конституции позволяет адекватно описать правовое положение федерации и ее субъектов по отношению друг к другу, не прибегая к многозначным терминам "суверенитет", "суверенный" и пр.

В-четвертых, верховенство федерации и субъектов федерации не обязательно следует расценивать как разделение суверенитета или как его двойственность либо удвоение. Верховенство "центра" и "регионов" - их абсолютные характеристики, которые присущи каждому из территориальных уровней государственной власти, но при этом не складываются в одно цельное явление и в рамках конкретной практической ситуации могут проявляться только по отдельности, т.е. не способны к полноценному сосуществованию. Поэтому, если вести речь о разделенности, то не столько суверенитета, сколько сфер, в рамках которых может обнаруживаться верховенство того или иного уровня государственной власти.

В-пятых, в сложном государстве существует сфера отношений, выпадающих из указанного разделения. Таковыми являются отношения между носителями государственной власти разного уровня, в которых они оказываются процессуально равноправными (имеют юридически равные возможности в инициировании переговоров, заключения, изменения или прекращения действия соглашений, в обжаловании действий и решений органов государственной власти другого уровня, в защите своих интересов в суде и др.). К ситуациям такого рода категория "суверенитет", очевидно, неприменима. Таким образом, политическое верховенство вообще и суверенитет в частности относятся прежде всего к компетенции материального характера. В противоположность "материальному суверенитету" процессуальное верховенство во многих случаях хотя и не невозможно, но неуместно, поскольку вступает в противоречие с федеративным характером территориального (государственного) устройства.