Мудрый Юрист

"Противник официальных идей и позиций должен иметь свое место на политической арене"

Кононов Кирилл Александрович, старший преподаватель кафедры конституционного права Российской академии правосудия, кандидат юридических наук.

"Противник официальных идей и позиции должен иметь свое место на политической арене" - формула, выведенная в Постановлении Европейского суда по правам человека 1995 г. Автор на основе монографии С.В. Васильевой "Конституционно-правовой статус политической оппозиции" (М., 2010) рассуждает об основной правовой проблеме: как посредством конституционно-правового регулирования это место каждому "противнику" обеспечить.

Ключевые слова: идеологическое многообразие; политический плюрализм; политическая оппозиция; политические партии.

"Opponent of official ideas and positions must have place at political arena"

K.A. Kononov

"Opponent of official ideas and positions must have place at political arena" - formula introduced in Decree of the European Court of Human Rights of 1995. The author on the basis on monograph of S.V. Vasil'eva "Constitutional-law status of political opposition" (M., 2010) discusses the fundamental legal problem: how by constitutional-law regulation to provide this place to each opponent.

Key words: ideological variety; political plurality; political opposition; political parties.

Формула, вынесенная в заголовок данного материала, увидевшая свет в Постановлении Европейского суда по правам человека 1995 г. <1>, закономерно приводит не только национальных законодателей, но прежде специалистов конституционного права к постановке основной правовой проблемы: как посредством конституционно-правового регулирования это место каждому "противнику" обеспечить. Этому важному и насущному во всех отношениях вопросу специально посвящена первая в отечественной науке конституционного права монография, автором которой выступила доцент ГУ - ВШЭ кандидат юридических наук, доцент С.В. Васильева <2>.

<1> Постановление Европейского суда по правам человека по делу Piermont v. France (Пьермон против Франции) (N 15773/89; 15774/89) от 27 апреля 1995 г. § 76.
<2> Васильева С.В. Конституционно-правовой статус политической оппозиции. М., 2010.

Событие подобного рода в научном мире не может остаться незамеченным, ведь мы получили новый оригинальный проблемный труд, в основу которого положено значительное количество эмпирических данных, теоретических и правовых источников, как отечественных, так и зарубежных; а также политологической, экономической и социально-философской литературы. Тем ценнее выводы и рекомендации, предлагаемые автором по результатам исследования, многие из которых существенно отличаются от того, что мы привыкли ранее читать и слышать. Смысл предыдущей научной риторики по проблемам оппозиционной деятельности можно крайне грубо свести к формуле: оппозиция нам нужна, ибо вытекает она из идеологического многообразия, признаваемого в России, но что это такое и "с чем это едят", науке не известно. Немногочисленные статьи по проблеме едва ли могли прояснить дело, да и в большинстве своем в них предлагалось радикальное решение вопроса: наделение парламентских фракций специальным конституционно-правовым статусом оппозиционных с соответствующими правами и обязанностями, гарантиями оппозиционной деятельности и правовыми последствиями возможной последующей "неоппозиционности" <3>. В обоснование востребованности оппозиции, как правило, встречались ссылки на ее признание в государствах с парламентской формой правления и всеми из нее вытекающими атрибутами: ответственное партийное правительство, формируемое парламентским путем; оппозиционный (теневой) кабинет; внутрипарламентские коалиции и т.д. И все это, как правило, без должного обоснования наличия или отсутствия какой-либо увязки между возможностью формализации оппозиции и сложившейся формой правления. А такая увязка, как представляется, есть и должна быть учтена, поскольку в условиях парламентской республики статус и, прежде всего, объем полномочий у "партии власти" и оппозиции один; а в ситуации с республикой президентской - очевидно, другой. Получается, что статус оппозиции не столь однороден в различных условиях внешней юридической среды. Природа правовая ее, разумеется, едина, но вот наборы конституционно-правовых механизмов, ее объективирующих на каждой конкретной юридической почве, крайне различны.

<3> См. подробный обзор литературы по проблеме: Васильева С.В. Указ. соч. С. 15 - 16, 22 - 23.

Такие предложения отчасти напоминают стремление решить проблему головной боли путем гильотинирования. Ведь очевидно, что искусственной формализацией оппозиционной деятельности в "жестком" виде реальную оппозицию породить крайне сложно, если вообще возможно. Она снизу всегда растет, как демократия из местного самоуправления. Мировой опыт именно это доказывает. И если уж сформировалось у нас убеждение о конституционной ценности оппозиционной деятельности, то регулировать прежде нужно не сам статус оппозиции, а всецело расширять спектр конституционно-правовых механизмов, опосредующих и обеспечивающих идеологическую свободу субъектов политических отношений и справедливую конкуренцию между ними. Тогда, во всяком случае, у оппозиции появится шанс сформироваться и стать видимой невооруженным глазом. Формализация же фактически несистемной оппозиции может иметь лишь один результат - формирование "карманной" оппозиции и, как следствие, вполне реальной "партии власти".

Однако не будем подробно останавливаться на "текущем моменте". Это вполне художественно сделано автором монографии в самом ее введении. Там сформулированы семь мифов о политической оппозиции, бытующих в современной науке <4>. Продолжая мысль, скажу, что это даже не мифы, а заблуждения, некоторые из которых нам, видимо, предстоит развенчать. Важно здесь отметить другое: в отсутствие развернутого теоретического знания о правовой природе политической оппозиции и возможных формах ее юридического бытия вести речь о ее юридической формализации крайне сложно. Именно из этого начального соображения исходит в своей работе С.В. Васильева, что, собственно, определяет как саму новизну подхода автора, так и наш к нему интерес, коим движима настоящая статья-рецензия. Итак, перейдем к существу.

<4> Васильева С.В. Указ. соч. С. 11 - 23.

Жизнь современного конституционного государства покоится на плюрализме во всех сферах его социального бытия - эта непреложная истина известна всем и каждому. По сути, она составляет одно из аксиоматических положений современной теории конституционного права. Однако в подобных суждениях нужно оговориться о необходимости дифференциации плюрализма как идеальной теоретической модели, с одной стороны, и с другой - плюрализма как признаваемого и гарантируемого конституционным законодательством в конкретный временной период набора правовых механизмов, посредством которых последний обретает свою юридическую жизнь. В первом случае речь идет об определенном состоянии политической жизни, качественными характеристиками (признаками) которого являются политическая свобода субъектов и равная конкуренция проводимых ими политических идеологий. Во втором же случае плюрализм подлежит рассмотрению с точки зрения реально сложившихся институтов, воплощающих данную теорию в реальную правовую жизнь.

Предметом исследовательского интереса С.В. Васильевой явилась одна из форм реализации права на политическое многообразие, достаточно разработанная в зарубежной науке и лишь намечаемая в теории отечественного конституционного права - так называемая оппозиционная деятельность. При этом рассматриваемая как под первым, так и под вторым обозначенными углами зрения.

Автор однозначно заняла позицию, сводящуюся к простой формуле: свобода оппозиционной деятельности есть одна из форм реализации политической конкуренции <5>, что напрямую увязывает оппозиционную деятельность и политическое многообразие. Ведь последнее заключает в себе два элемента: первый - свободу политических убеждений; второй - свободу их конкуренции <6>. В этой связи важно отметить два момента. Первый заключает в себе весьма серьезное исследовательское обретение: автор проводит логическую параллель между конкуренцией в политической сфере и в сфере экономической. Очевидно, отношения, образующие экономическую систему современного Российского государства, строятся также на плюралистических началах: возьмем хотя бы центральные правила о многообразии и равноправии форм собственности, свободе экономической деятельности, защите конкуренции и т.д. <7>, но вот в части конкуренции урегулированы в значительно большей степени. А регулирование оппозиционной деятельности как раз должно быть призванным минимизировать политический монополизм. Насколько это выходит - разговор другой. При этом и автор, и я сходимся во мнении, что полная экстраполяция способов регулирования конкуренции в экономической сфере на сферу политическую невозможна и недопустима. Однако сама логика регулирования вполне может быть взята нами - конституционалистами на вооружение. Но об этом позже.

<5> Васильева С.В. Указ. соч. С. 27.
<6> См. подробнее: Кононов К.А. Некоторые проблемы конституционно-правового регулирования отношений политического многообразия в Российской Федерации // Роль юридического образования и науки в современном развитии Российского государства: Сб. ст. / Отв. ред. В.Н. Ширяев, Ю.Н. Лебедева. Хабаровск. 2009. С. 30 - 33.
<7> Здесь стоит отметить, что в проектах Конституции Российской Федерации встречались более удачные в юридико-техническом отношении формулы: "многообразие экономической деятельности" (ст. 10 проекта, подготовленного конституционной комиссией Съезда народных депутатов Российской Федерации), "многообразие форм экономической деятельности" (ст. 9 проекта, подготовленного Конституционной комиссией, в соответствии с Постановлением Съезда народных депутатов РСФСР от 16 июня 1990 г.) и др.

Второй момент, видимый мною в основном тезисе автора, находится как бы в тени последующего изложения. Суть его в том, что автор верно размежевала категории "цель" и "средство". Принципиально важно понять и принять, что само по себе конституционно-правовое регулирование оппозиционной деятельности как таковой целью быть не может. Это лишь средство, точнее, одно из возможных средств достижения цели поддержания многообразия в политической сфере - политического плюрализма. В этом смысле важно правильно расставить исследовательские акценты, соизмеряя при этом средство с целью, решая всякий раз, что первично, а что производно. Сама постановка проблемы достаточно проста: необходимо решить, в какой степени регулирование оппозиционной деятельности способно обеспечить, гарантировать политическое многообразие и способно ли вообще. Ведь именно последнее, наряду с многопартийностью, является конституционно закрепленной нашей ценностью. Однако сложным, как показывает литература, оказывается поиск ее решения.

На одном из обсуждений проблем конституционно-правового регулирования оппозиционной деятельности, где С.В. Васильева выступала с основным докладом, мною был задан вопрос: ограничивает ли наделенная специальным конституционно-правовым статусом оппозиция (оппозиционная фракция, оппозиционная политическая партия и т.д.) принципы политического многообразия и многопартийности. На что, после секундной паузы, был дан утвердительный ответ. Да - ограничивает. Будучи институционально встроенной в систему публично-властных отношений, оппозиция превращается в одного из двух противостоящих друг другу субъектов как внутри парламента, так и вне его. Таким образом, выходит, что круг субъектов отношений в сфере политического многообразия, во всяком случае тех, кто реально участвует в осуществлении государственной власти, сужается до двух.

Процесс этот далеко не всегда происходит естественным способом. Возьмем хотя бы институт внутрипарламентских коалиций, изобретенный для того, чтобы объединять разных, порой диаметрально противоположных в идеологическом плане лиц, с единственной видимой целью создания политической альтернативы. Свобода политических убеждений в такой ситуации нивелируется и, по сути, превращается в политическую целесообразность, движимую добровольно-принудительным отказом от своей идеологии в пользу возможности "поучаствовать" в осуществлении власти. Хотя в идеале коалиция должна служить естественной унификации различных политических идеологий, проводимых как крупными, так и мелкими политическими общественными объединениями. Но все же "дружба" между ними в большей мере напоминает коалиционное соглашение Слона и Моськи.

Даже если взять в расчет государства, где фактически в силу собственных правовых и культурных условий сложилась двухпартийная система с традиционной дифференциацией "партии власти" и оппозиции, это не решит главной проблемы подобной системы - ее искусственности. Два крупных "игрока" при всяком раскладе едва ли способны аккумулировать и представить все многообразие идеологий, сложившихся в обществе и в той или иной мере поддерживаемых электоратом. Суженность политического пространства, фактическая монополия на участие во власти приводит только к одному результату: граждане, лишенные своего политического представительства или в нем ограниченные, ищут и, как практика показывает, находят иные формы выражения своих политических взглядов и устремлений <8>. Кроме того, искусственность "жесткой" модели оппозиции определяется самим способом ее конституционно-правового регулирования через наделение специальным статусом. Но ведь оппозиционность не может быть свойственна субъекту отношений вообще, по умолчанию. Субъект конституционного права не собака, всегда мечтающая лишь о кости. Поэтому и оппозиционность даже на самый малый период времени не может быть признана его патологическим качеством. Оппозиционность в прямом значении этого слова всегда относительна, связана с конкретным вопросом: по одной проблеме мнение оппозиции может противостоять мнению большинства, по другой же они вполне могут быть согласованны, если не тождественны. В таком случае получается, что оппозиция может вовсе таковой не являться <9>. Британский опыт наиболее последовательно это демонстрирует: "оппозиция Правительства Ее Величества" мало чем отличается (с точки зрения наполнения ее конституционно-правового статуса) от правящего субъекта, поскольку обладает полномочием формировать альтернативный кабинет, способный вполне стать действующим в период смены правительства; да и финансирование ее деятельности возможно за счет бюджетных средств. Оппозиция - это работа. Именно поэтому в своем конституционно-правовом смысле она не может трактоваться как субъект, противостоящий властвующему. Скорее, как субъект, участвующий в осуществлении власти, предлагающий альтернативные решения и контролирующий.

<8> Чего стоят только события августа 2011 г. в Соединенном Королевстве. Эксперты не случайно проводят параллели с парижскими погромами 2007 г. (см., например: Банды окружили Лондон // Российская газета. 2011. 9 августа).
<9> В данном контексте справедлива мысль профессора С.А. Авакьяна о том, что субъект, участвующий в осуществлении государственной власти, a priori не может быть оппозиционным, ведь он наделен властными полномочиями и встроен в систему властных отношений.

Из приведенных соображений видно, что жесткая модель оппозиции весьма специфична и вызывается к жизни строго определенными факторами правового и культурного порядка <10>, но никак не произвольными законодательными новеллами со ссылками на зарубежный опыт. Данное обстоятельство является первым, что определяет невозможность ее внедрения на российскую юридическую почву. Второе ведет нас к тому, с чего мы, собственно, начинали, - политическому многообразию как конституционно-правовому режиму, в рамках которого складываются отношения политического властвования в России. Здесь можно вывести только одну закономерность: чем "больше" оппозиции, тем меньше плюрализма. Почему? Единственно потому, что институционализированная в системе законодательной (или также исполнительной) власти оппозиция, наряду с большинством, упрощает фактическую картину политических настроений в обществе, усредняет политические идеологии, бытующие среди различных слоев населения. Субъекты отношений в сфере политического многообразия при таком раскладе делятся на две категории: участвующие в осуществлении государственной власти и иные, вращающиеся в гражданском обществе и имеющие лишь мизерный шанс быть слышимыми на той самой политической арене, о которой говорил Европейский суд. Само политическое многообразие сужается в плюрализм для двоих и как таковое остается лишь во внепарламентской политической жизни, уподобляясь праву политической болтовни, шествий и пикетов без ощутимого участия в осуществлении государственной власти.

<10> См. об этом: Васильева С.В. Указ. соч. С. 129 - 141.

Кроме того, следует обратить внимание еще на одно обстоятельство. Принцип политического многообразия, складывающийся из свободы политических убеждений и права на равную их конкуренцию, адресован в том числе всякому выборному должностному лицу. Это означает невозможность установления в какой бы то ни было форме обязанности (а равно и запрета) данного субъекта придерживаться и выражать определенные политические идеи. Даже те, что составляют идеологию политического общественного объединения, членом которого данный субъект является. Получается, что ни идеологию большинства, ни идеологию меньшинства исповедовать депутата юридически не заставишь. В равной мере идеологическая "нечистота" не может являться основанием ни для досрочного прекращения полномочий <11>, ни для прекращения членства в политическом общественном объединении <12>. Данный вывод является принципиально важным для правильной оценки самой возможности наделения внутрипарламентского объединения специальным оппозиционным конституционно-правовым статусом: признание политического многообразия влечет признание за каждым парламентарием свободы политических убеждений, их выражения и отказа от них; а "жесткую" оппозицию потенциально превращает в короля без королевства.

<11> Применительно к институту отзыва депутата данное обстоятельство было констатировано Конституционным Судом Российской Федерации в одном из своих итоговых решений (см.: Постановление Конституционного Суда РФ от 24 декабря 1996 г. N 21-П "По делу о проверке конституционности Закона Московской области от 28 апреля 1995 года "О порядке отзыва депутата Московской областной Думы" в связи с запросом Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда Российской Федерации" // Собрание законодательства РФ. 1997. N 2. Ст. 348).
<12> О последнем отечественные политические партии периодически мечтают (см., например: Российская газета. 2003. 14 октября. С. 3).

У читателя может возникнуть закономерный вопрос: почему в наших рассуждениях мы отталкиваемся именно от института многообразия (плюрализма) и сквозь его призму соотносим иные смежные с ним или производные институты? Теоретически ответ прост: оппозиционная деятельность есть форма реализации права на политическое многообразие, о чем, собственно, говорилось выше. По существу же несложно заметить, что проблемы возникают с самим политическим многообразием. Во-первых, его юридическая девальвация посредством патологического законодательного сужения самого перечня и объема отдельных субъективных конституционных прав, силами которых плюрализм "работает". Примеры, полагаю, приводить излишне <13>, и, очевидно, с таким вектором развития конституционного законодательства от достаточно полно урегулированного института останется одна только обесцененная конституционная ценность ч. 3 ст. 13 Конституции РФ. Во-вторых, обозначенный процесс "творения" права получил вначале ожидаемое политико-идеологическое, а потом, правда, не вполне ожиданное научное сопровождение.

<13> Точно и иллюстративно сложившуюся ситуацию оценивает профессор С.А. Авакьян (см.: Авакьян С.А. Современные проблемы конституционного и муниципального строительства в России // СПС "КонсультантПлюс").

Дело в том, что в конституционно-правовой литературе не так давно "всплыла" новая концепция демократии - суверенной, которая якобы нашла воплощение в Конституции Российской Федерации <14>. Здесь нужно отметить, что в науке конституционного права на сегодняшний день сложились и в разных государствах нашли свое конституционное выражение лишь три концепции демократии: либеральная, коллективистская и плюралистическая <15>. При этом практика цивилизованных конституционных государств свидетельствует: народовластие покоится именно на плюрализме, притом во всех сферах жизнедеятельности, - "не может быть никакой демократии без плюрализма" <16>.

<14> См., например: Лебедев В.А., Киреев В.В. Суверенная демократия: проблемы партийного строительства в России XXI века. Челябинск, 2009. С. 151.
<15> См. об этом: Нудненко Л.А. Теория демократии. М., 2001. С. 52 - 57.
<16> Цит. по: Де Сальвиа М. Прецеденты Европейского суда по правам человека. Руководящие принципы судебной практики, относящиеся к Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. Судебная практика с 1960 по 2002 г. СПб., 2004. С. 696.

Системное толкование конституционных норм о народном суверенитете, народовластии и плюрализме позволяет прийти к однозначному заключению: в российской Конституции последовательно закреплена плюралистическая концепция демократии <17>. Наполнение же теоретическим содержанием идеи "суверенной демократии", октроированной государством <18>, в отрыве от легитимированного и легализованного народом принципа плюрализма недопустимо. В рамках плюралистической демократии государство должно не даровать консолидирующие, по его представлениям, общество идеи, а создавать наиболее благоприятные юридические и фактические условия для их возникновения, развития и конкуренции в самом обществе. Плюрализм должен быть надлежаще обеспечен условиями создания и деятельности политических партий и других общественных объединений, широким кругом субъектов отношений политического властвования, гарантированностью транспарентных форм их взаимодействия, обеспечением эффективности максимально большего числа институтов и форм агрегации мнений, реальными механизмами сдерживания, ограничения мнения политического большинства. Суверенитет народа обеспечивается не его формальным единством, а реальным плюрализмом.

<17> Вместе с тем нужно признать, что в одном из проектов Конституции РФ 1993 г. предлагались более точные в юридико-техническом отношении формулы, легализующие плюралистическую модель демократии. Так, ч. 1 ст. 5 проекта Конституционной комиссии Съезда народных депутатов Российской Федерации, следующая сразу за правилами о народовластии (ст. 4), предусматривала: "Демократия в Российской Федерации осуществляется на основе политического и идеологического многообразия, многопартийности, свободного участия граждан в политической жизни" (проект Конституции Российской Федерации. Подготовлен Конституционной комиссией Съезда народных депутатов Российской Федерации. Документы и материалы. М., 1993). Аналогичные по сути формулы стали конституционными нормами в некоторых конституциях государств постсоветского пространства (см., например: Конституция Республики Молдова // Конституции государств Европы: В 3 т. Т. 2 / Под общ. ред. Л.А. Окунькова. М., 2001. С. 549).
<18> Это, впрочем, не отрицают и сами сторонники концепции. См.: Лебедев В.А., Киреев В.В. Указ. соч. С. 144 - 145.

Таким нехитрым образом выстраивается проблема несогласованности конституционного и законодательного регулирования отношений политического многообразия: Конституция России твердо стоит на опорах плюралистической демократии, в то время как текущее законодательство все более демонстрирует ее (демократии) суверенизацию. Невольно в связи с этим вспоминаешь завет наших ученых предков - мастеров советского государственного права, о котором удачно напомнила в одном из своих выступлений профессор Е.А. Лукьянова: не стоит "бояться" законов, "бояться" нужно регламентов. Только в нашем случае "бояться" приходится уже и законов, и регламентов.

Решение данной проблемы возможно одним только путем - последовательной конституциализацией <19> текущего законодательства, регулирующего отношения политического многообразия, по путям, обозначенным выше. Разнообразие возможных механизмов и средств подталкивает исследователей к поиску наиболее эффективных из них, способных реально поддерживать политическую конкуренцию и обеспечивать тот самый учет мнения меньшинства при принятии решений большинством. С.В. Васильева, отрицая "возможность в ближайшей перспективе" внедрения жесткой модели оппозиции в России, видит приемлемой "мягкую" модель правового регулирования оппозиционной деятельности <20>. Разберемся подробнее.

<19> Данная категория введена в научный оборот профессором Н.В. Витруком (см.: Витрук Н.В. Верность Конституции. М., 2008. С. 250 - 264).
<20> Васильева С.В. Указ. соч. С. 119.

Под "мягкой" моделью автор рецензируемой монографии, по сути, разумеет набор общих и специальных конституционных прав и обязанностей, а также их гарантий, посредством которых поддерживается политическая дискуссия и альтернативность мнений как внутри парламента, так и вне его <21>. Данными правами и обязанностями наделяется всякий субъект, участвующий в управлении делами государства и составляющий политическое меньшинство или, как выражается Европейский суд, являющийся "противником официальных идей и позиции" <22>: от гражданина до политической партии и внутрипарламентской фракции. Таким образом, специального организационно-правового оформления оппозиции не происходит. Отмечается также, что "мягкая" модель максимально обеспечивает политическую конкуренцию <23>, а следовательно, и принцип политического многообразия.

<21> Васильева С.В. Указ. соч. С. 120 - 123.
<22> Подробнее о критериях определения меньшинства см.: Васильева С.В. Указ. соч. С. 154 - 168.
<23> Васильева С.В. Указ. соч. С. 120.

Действительно, в таких условиях более широкий круг субъектов потенциально допущен к участию в осуществлении государственной власти, и это в большей мере вписывается в механизм плюралистической демократии. Однако оставляет ли такой подход место для самой оппозиции и как в таком случае ее идентифицировать? Сама автор признает возможность "размывания" содержания оппозиционной деятельности и в целях его недопущения предлагает "стремиться к "укрупненному" пониманию ее субъектного состава" <24>.

<24> Там же.

Отметим, "размывание" оппозиции в мягком ее исполнении идет по двум направлениям: во-первых, это касается самих "оппозиционных" прав, обязанностей и гарантий; во-вторых, неопределенным оказывается ее субъектный состав. В первом случае, как было сказано выше, права, обязанности и гарантии условно распадаются на две группы: общие и специальные. К общим относятся все те, что составляют содержание конституционно-правового статуса личности с той единственной разницей, что используются они в оппозиционных целях. Именно поэтому существование "мягкой" оппозиции обнаруживается автором уже там, где участие в политической жизни не обременено значительными требованиями, политические общественные объединения наделены широкими возможностями влияния на власть, обширны гарантии свободы политического волеизъявления, в том числе посредством публичных мероприятий, и так далее <25>. Со специальными правами дело обстоит сложнее. Всем известно, что специальное правонаделение неизбежно дополняет общий статус субъекта конституционного права специальным. Назвать его можно как угодно: статусом меньшинства, статусом оппозиции, договором купли-продажи... Непреложным остается то, что подобного рода трансформации возможны лишь со статусом субъектов внутри парламента <26>, т.е. депутата либо депутатского объединения.

<25> Там же.
<26> Там же. С. 121.

В итоге получается, что в первом случае крайне сложно выявить субъектов оппозиционной деятельности, так как действуют они посредством тех же самых конституционных прав, обеспеченных теми же самими гарантиями, что и гражданин П., несогласный с предложением переноса места его единоличного пикета. А во втором случае, когда внутри парламента формализуются субъекты, наделенные специальными правами и гарантиями их реализации, отличие "мягкой" модели от жесткой сводится к тому, что вышеупомянутые не наделяются правами в сфере парламентского контроля. Не оспаривая само существо предлагаемой автором дифференциации оппозиции в жестком варианте и "мягкой" модели правового регулирования оппозиционной деятельности - оно вполне разумно, отметим следующее: и тот и другой вариант оказываются мало пригодными для поддержания режима плюралистической демократии. Правда, в разной, как показывает изложение, степени.

Общим их критическим местом является не сама оппозиция как меньшинство, а наоборот, следующая за этим необходимость признания большинства как такового. Фактически мы изначально признаем, что есть "белые", а есть "серые" субъекты отношений политического властвования, и этих последних "сирых-убогих" надо защищать, дабы поддерживать хоть дохленькую альтернативность. В условиях же плюралистической демократии само существование политического большинства и тем более политической монополии недопустимо. Власть как способность влиять на принятие решений должна быть децентрализована и распределена между многообразными субъектами политических отношений. А единственным источником официальных мнений и позиции должен быть только закон, выражающий компромисс существующих интересов и идеологий. В этом, думается, и состоит главнейшая ценность плюралистической демократии - компромиссный характер принимаемых решений.

В отечественном конституционном праве тому есть еще более точное подтверждение: ч. 3 ст. 13 Конституции РФ устанавливает признание не только политического многообразия, но и принципиальной его организационной составляющей - многопартийности. Иными словами, существование плюрализма для двоих и вообще политико-идеологической монополии в любом ее исполнении конституционно недопустимо. Данное правило непосредственно связывает законодателя обязанностью предъявлять исключительно разумные и лояльные требования прежде всего к самому кругу, а также к статусу субъектов, допускаемых к участию в управлении делами государством. Требования эти должны способствовать не искусственной унификации политических идеологий, а поддержанию качественной и количественной их множественности, а равно множественности субъектов - их носителей. Развитие же в последнее десятилетие отечественного конституционного законодательства, регулирующего статус общественных объединений, избирательный процесс, порядок формирования персонального состава высших органов государственной власти России и ее субъектов, парламентские процедуры демонстрирует как раз противоположную тенденцию. Примеры излишни, проще привести исключения в виде октроированных недомандатов. Однако суверенитет российского многонационального народа - то же, что жена: он не рукавица - с ручки белой не стряхнешь, да за пояс не заткнешь. Если не хочет наш народ реализовывать принятую им же Конституцию, нам - ученым мужам остается только предлагать и убеждать.

Именно здесь нужно вспомнить чрезвычайно плодотворную по своей сути и обозначенную в начале мысль С.В. Васильевой о возможности экстраполяции самой логики регулирования отношений в сфере экономической конкуренции на сферу политическую. Однако предлагаемые автором механизмы завязаны исключительно на поддержке политического меньшинства как внутри парламента, так и вне его - и в этом состоит сам предмет исследования <27>. Мы же со своей стороны попытались дать анализ возможностей самой оппозиции занять место в механизме обеспечения политического плюрализма. И здесь у нас родился совершенно другой рецепт.

<27> Там же. С. 201 - 225.

Многопартийность в условиях плюрализма ставит задачу выработки механизма принятия компромиссных решений прежде всего внутри парламента. Она характеризует не только состояние партийной системы, но и требование к количеству и качеству фракционного состава представительных органов. Анализ правила п. 9 ст. 82 Федерального закона "О выборах депутатов Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации" <28> рисует вполне мыслимую ситуацию, когда в пользу одного федерального списка может быть распределено более 93% депутатских мандатов. То есть Государственная Дума Федерального Собрания однофракционной, разумеется, быть не может, но если 90% парламентских мест действующий Закон считает должной гарантией принципа многопартийности, можно вполне серьезно задуматься о том, что основным ограничением права на политическое многообразие является "запрещение посягать на политические и экономические интересы общества" <29>. Только вот где они, эти политические интересы общества в XXI веке: в Конституции ли или все же в 90% народного представительства? Боюсь, при таком раскладе никакая семипроцентная оппозиция не поможет.

<28> Федеральный закон от 18 мая 2005 г. N 51-ФЗ (в ред. от 25.07.2011) "О выборах депутатов Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации" // СЗ РФ. 2005. N 21. Ст. 1919. Хотя и с пунктом 7 данной статьи дело обстоит не легче, лишь с разницей, что другой список, допущенный к распределению, наберет чуть более 7% голосов.
<29> Шутько Д.В. Право граждан СССР на объединение // Актуальные теоретические проблемы развития государственного права и советского строительства. М., 1976. С. 45.

Реальный внутрипарламентский плюрализм, дискуссию и компромисс способно обеспечить лишь одно средство - юридически запрещенная возможность образования парламентского большинства, которую вполне можно организовать нашими конституционно-правовыми приемами, просто предусмотрев в обозначенном выше Законе вместо правила п. 9 ст. 82 запрет на распределение в пользу одного федерального списка более 50% мандатов со всеми вытекающими положениями, регулирующими механизмы пропорционального перераспределения мандатов между "серыми". Но это рецепт для народа, уважающего свою конституцию и признающего плюрализм не выхолощенной конституционной ценностью, а полностью нормативно укомплектованным, завершенным конституционно-правовым институтом с солидным арсеналом прав, обязанностей и их гарантий. Тогда, быть может, каждому "противнику официальных идей и позиции" места своего на политической арене искать не придется, да и с оппозицией вопрос как-то рассосется.

Книга С.В. Васильевой хороша в своей неординарности и эмпирическом богатстве. Почитайте, дорогие коллеги, - это дельная работа, в которой всем нам есть о чем подумать. В том числе и о том, каково возможное место конституционно-правовых институтов политической оппозиции и оппозиционной деятельности в системе отрасли конституционного права <30> с учетом относительного ее характера.

<30> Васильева С.В. Указ. соч. С. 143.