Мудрый Юрист

Консервативные революционеры веймарской германии о государственности и праве

Мазарчук Дмитрий Валерьевич - кандидат исторических наук, доцент кафедры гражданского и государственного права Минского института управления (Республика Беларусь).

Понятие "консервативная революция" впервые появилось в обиходе во второй половине XIX в., но только в начале следующего столетия этот оксюморон стали отождествлять с конкретным феноменом общественно-политической мысли. Первый крупный исследователь консервативной революции швейцарец Армин Молер назвал так широкое идейное направление, характерное для Веймарской Германии, но берущее корни в традициях европейского романтизма и философии духа. Ему же принадлежит первая типология германской консервативной революции, которой мы коснемся ниже. Разные авторы не раз предпринимали попытки найти идеи консервативной революции за пределами Германии 20 - 30-х гг., приписать ей универсальный характер. Можно сказать, что с возрастанием числа таких попыток само понятие консервативной революции размывается. В настоящей статье будет рассмотрен тот комплекс идей, который возник и существовал в Веймарской Германии (а также в годы нахождения у власти нацистов), который связан с проблемой реставрации идейного потенциала и политического могущества страны после ее поражения в войне. Сама атмосфера послевоенной Германии способствовала оживлению националистических (volkisch) устремлений, которые впитали теперь в себя идеи реванша за поражение. Молер определил консервативно-революционную идеологию как "третью силу" антидемократического и антилиберального фронта - между традиционным консерватизмом и национал-социализмом. Соответственно, у консервативных революционеров можно найти пункты схождения как с теми, так и с другими. По своему происхождению это явление глубоко эклектично.

Возникновение консервативно-революционных идей помимо прочего следует связывать с крахом традиционного консерватизма вильгельмовской Германии. Не случайно застрельщики консервативной революции в значительной массе относились к тем слоям интеллигенции, которые не были ангажированы официальными институциями хотя бы в силу своей молодости. Это были бунтари, прошедшие школу фронтов мировой войны. Соответственно, практическую реализацию своих идей они видели в радикальных, революционных по сути действиях. Это роднит их с другими крайними политическими силами Веймара, также взявшими на вооружение лозунг революции (коммунисты и нацисты). С другой стороны, конкретно учение о государственности и праве, точнее сказать, проекты устройства государства и права, в среде деятелей консервативной революции принадлежат прежде всего тому кругу лиц, которые вышли из традиционного консерватизма, осознав его крах. Часть из них видели в новом направлении разновидность консерватизма-традиционализма, адаптированную к условиям модернизации периода империализма, усиленную потерянностью немецкой нации после поражения в войне. Именно атмосфера недовольства парламентской республикой, ожидание реванша, отрицание либеральных ценностей сплотили достаточно разносторонние политические силы. Отсюда такое странное сплетение консервативных целей и постулируемых революционных методов. Можно сказать, что в будущем эти люди искали прошлое. Как писал один из видных представителей этого направления Эдгар Юнг, "революционный консерватизм" жертвует временными ценностями для того, чтобы спасти вечные" <*>. Поэтому одна из исследователей консервативной революции М.О. Гузикова, определив проект "тотальной мобилизации" Э. Юнгера в качестве "фундаменталистской альтернативы ценностям Просвещения", в то же время видит в нем более прогрессивные, нежели консервативные черты <**>.

<*> Jung E.J. Sinndeutung der deutschen Revolution. Oldenburg, 1933. S. 20
<**> Гузикова М.О. "Тотальная мобилизация" Эрнста Юнгера как проект модерности: историческая реконструкция и интерпретация. Автореф... кандидат исторических наук. Екатеринбург, 2004. С. 9, 15, 21.

Идеологию консервативной революции некоторые исследователи признают доминирующей в лагере правых Веймарского периода <*>. Это не совсем так; некоторым влиянием пользовались традиционные консерваторы, все более набирало силу популистское нацистское движение. Само движение консервативных революционеров не было организационно упорядочено (например, в рамках какой-либо партии) и потому было представлено довольно широким кругом идей. Следует также помнить об отличии взглядов консервативных революционеров от идеологии национал-социализма (при всей их близости). Как пишет один из российских исследователей проблемы, "единственное, в чем солидарны германисты, употребляющие дефиницию "консервативная революция", - это ее привязка к тем националистическим и антидемократическим движениям, которые не подпадают под определение национал-социализма" <**>.

<*> Greiffenhagen M. Das Dilemma des Konservatismus in Deutschland. Munchen, 1970. S. 349; Lenk K. Deutscher Konservatismus. Frankfurt a. M., 1989. S. 109ff.
<**> Алленов С.Г. "Консервативная революция" в Германии 1920-х - начала 1930-х годов // Полис. 2003. N 4. С. 95.

Ученые предлагают несколько вариантов типологии консервативной революции в Германии. Наиболее убедительной нам представляется точка зрения А. Молера, который выделил в этом идейном течении пять направлений, которые мы называть не будем. Впрочем, только два из них целиком относятся к послевоенному периоду. Вероятно, поэтому их взгляды представляются незрелыми относительно других направлений. Остальные же три опирались на традиции консерватизма и национализма довоенной эпохи. Их взгляды более теоретизированы. К. Зонтхаймер, Х. Герстенбергер, Й. Петцольд и другие исследователи фактически отождествляли с революционным консерватизмом лишь одно из направлений, выделенных Молером, - младоконсерваторов. Это обоснованно, хотя мы не стали бы отрицать связи таких представителей младоконсерваторов как Э. Юнгер, К. Шмитт, А. Меллер ван ден Брук, О. Шпенглер, с другими течениями. В действительности названные здесь крупные теоретики в той или иной мере повлияли на идейный багаж всех направлений. В этом, собственно, и следует искать единство консервативной революции. В настоящей работе мы рассмотрим тех ее представителей, кто сформулировал устойчивые теоретические конструкции, обосновывавшие взгляды революционных консерваторов на право и государственность. Начать следует с того "великого пессимиста", который известен более других, правда, не в этом качестве, а как автор грандиозной историософской конструкции.

Освальд Шпенглер (1880 - 1936 гг.) всемирно знаменит своей культурологической теорией, обоснованной в монументальной работе "Закат Европы" (1917, 1922 гг.). Менее известен, однако, его другой труд, родившийся из разросшегося наброска одной из глав "Заката". Речь идет о брошюре "Пруссачество и социализм" (1919 г.). В ней великий мыслитель рассматривает практическое-политическое выражение, заключенное в духе того или иного народа. Пруссачество, прусский дух (Pressentum) Шпенглер противопоставил английскому и французскому духу, находя в нем подлинное выражение социалистической идеи. Причем здесь она появилась задолго до Маркса и даже авторов начала XIX в. Социалистическая идея изначально связана с теми чертами национального характера, которые присущи жителям Пруссии более, чем другим народам. Это внутренняя ответственность и дисциплинированность, трудолюбие и мирской аскетизм, превалирование долга над эгоистическими потребностями, порядок и иерархия, развитое чувство корпоративизма. "Каждый истинный немец - рабочий" <*>, - писал Шпенглер. Самой историей немцы призваны построить нацию социального порядка, внутренне сплоченную, подчиненную сознанию всеобщей необходимости.

<*> Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М., 2002. С. 19.

Черты социализма можно обнаружить в немцах во времена курфюрстов и прусских королей; более очевидно они проявляются в Вильгельмовском рейхе. Однако именно XX столетие призвано окончательно реализовать идеалы истинного социализма. Шпенглер написал свою работу как манифест, могущий стать последним идейным обоснованием этой цели. В заключении книги звучат такие слова: "Дорога к власти предуказана: лучшая часть немецкого рабочего класса объединяется с лучшими носителями старопрусского государственного инстинкта в обоюдной решимости основать строго социалистическое государство..." <*>. Первым шагом к этому явился август 1914 г. - единение всех политических партий (включая СДПГ) и, вероятно, всех социальных сил в предвоенном шовинистическом угаре. Известно, что среди патриотов августа были Георг Зиммель, Макс Вебер, Томас Манн и многие другие либералы и гуманисты. Так что неудивительно, что мировое социалистическое движение раскололось по национально-государственной принадлежности. Именно Первая мировая война дала начало сплетению двух страшных сил - коммунитаристских устремлений с национализмом. По Шпенглеру же мировая война означала не просто борьбу двух коалиций государств - это "псевдосоциализм стран Антанты сражался против истинного прусского социализма Германии" <*>. Для стран Согласия Шпенглер отводил другие политические ниши: для Великобритании это плутократический либерализм, для Франции - анархизм. Только Россия (особенно большевистская Россия) способна кроме Германии воплотить в Европе подлинный социализм.

<*> Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М., 2002. С. 157.
<**> Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М., 2002. С. 132.

Было бы упрощением видеть в понятии "прусского социализма" прямой национализм в смысле шовинистического презрения к другим народам. Скорее здесь мы сталкиваемся с идеей органической борьбы наций друг с другом, идеей экзистенционального "врага", которую позже высказал Шмитт (см. далее). Прусский дух, безусловно, есть коллективное сознание немецкого народа. Однако, "хотя наименование указывает на страну, в которой она в мощной форме нашла свое выражение и где началось ее великое развитие, все же к ней применимо следующее: прусская идея - это ощущение жизни, инстинкт, невозможность поступать иначе, это совокупность душевных, духовных и, наконец, даже связанных с ними телесных свойств, издавна ставших признаками расы, и именно для лучших и наиболее значительных ее представителей. Уже давно не каждый англичанин по рождению - "англичанин" в смысле расы, и не каждый пруссак - "пруссак" в этом смысле. В слове "пруссачество" заключено все, чем мы, немцы, обладаем, не в области неопределенных идей, желаний, фантазий, а в смысле воли, задач, возможностей, определяющих судьбу нации. Истинно прусские натуры встречаются по всей Германии..." <*>. Как видим, Шпенглер далек от шовинизма и расизма, хотя активно использует понятие "расы" в значении духовной общности.

<*> Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М., 2002. С. 48.

Государственное учение прусского социализма Шпенглера исходит из позиции органицизма, что присуще консервативной идеологии в принципе. Здесь целое возвышается над индивидом не только в практике, но и в аксиологии. Нация и государство представляют собой ту общность, в интересах которой живет и действует каждый ее составляющий - гражданин: "Прусскому духу свойственно поглощение единичной воли общей" <1>. В политико-правовом аспекте целостность, выраженная в государстве-нации, выражается в понятии суверена. Шпенглер писал: "Немецкий, точнее, прусский инстинкт говорил: власть принадлежит целому. Отдельное лицо ему служит. Целое суверенно" <2>. Можно уточнить: оно тотально (но не тоталитарно - опять же, см. ниже о Карле Шмитте). Поступки всех его членов направлены на исполнение воли суверена, на достижение общей цели. Реализуется максима "Политика в высшем смысле этого слова - это жизнь, а жизнь - это политика" <3>. Крестьянин и рабочий, коммерсант и финансист представляют таких же служащих целому, как офицер или правительственный чиновник. В конечном счете все они чиновники, служители нации-государству: "Существуют промышленные чиновники и торговые чиновники, точно так же как военные чиновники и чиновники путей сообщений" <4>.

<1> Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М., 2002. С. 62.
<2> Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М., 2002. С. 26.
<3> Шпенглер О. Закат Европы. Т. 2. Всемирно-исторические перспективы. Мн., 1999. С. 441.
<4> Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М., 2002. С. 121.

Тотальность прусского социализма заключается в подчинении единичной воли задачам общего блага. Это, однако, не означает несвободы, не лишает личность ее индивидуальности: "Это не стадное чувство, в нем есть нечто бесконечно сильное и свободное, чего посторонний понять не может... С прусским духом связана глубокая внутренняя независимость. Система социальных обязанностей обеспечивает человеку с широким кругозором суверенитет его внутреннего мира, который несоединим с системой социальных прав, воплощающей индивидуалистический идеал..." <*>. Шпенглер подчеркивал большое значение социальных обязанностей в поддержании устойчивости общества. Что же касается идеи естественных прав, то мюнхенский мыслитель ее отверг. Свобода достижима человеком не самим по себе, не в качестве индивида. Свобода представляет комплекс прав, обеспеченных корпоративным чувством, местом в соответствующей общественной подсистеме, через которое и осуществляется физическая и психологическая связка индивида с целым. Шпенглер вспоминает в этом случае рыцарские ордена, а "современным воплощением орденской идеи... явился принцип, по которому каждому отдельному лицу на основании его практических, нравственных и духовных дарований предоставляется право в определенной мере повелевать и повиноваться; ранг и, следовательно, степень ответственности здесь вполне соразмерены с личностью и как должность постоянно сменяются" <**>. Отсюда идея иерархичности в обществе, которая только и способна привести к меритократии, выдвижению согласно личным заслугам и способностям.

<*> Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М., 2002. С. 62.
<**> Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М., 2002. С. 97.

Итак, на практике прусский (истинный) социализм означает социальный корпоративизм, а также государственное регулирование экономики. Не случайно Шпенглер называл его "административным принципом". Он не был здесь оригиналом; можно хотя бы вспомнить М. Вебера и его знаменитый доклад перед офицерами австро-венгерской армии под названием "Социализм", в котором приводилась сходная картина державно-бюрократического общества. Государственное вмешательство не означает, однако, упразднения частной собственности, "старопрусская идея состояла в том, чтобы, заботливо оберегая права собственности и наследования, подчинить совокупную производительную силу в ее проявлениях законодательству" <*>. При этом суверен может вмешиваться как в вопросы организации производства и инвестиций, так и в распределение прибыли. Для Шпенглера вообще характерно ожидание цезаризма; он писал о немцах, что "сегодня нет второго народа, который испытывал бы такую нужду в вожде (Fuhrer)" <**>.

<*> Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М., 2002. С. 143.
<**> Spengler O. Reden und Aufsatze. Munchen, 1937. S. 134.

В завершение разговора о Шпенглере отметим, что важное место в его взглядах занимает критика иных социально-политических систем, нежели предлагаемой им самим. Огонь этой критики направлен в первую очередь против Англии, как наиболее яркого проявления ложной демократии. Мыслитель обрушивается на парламентаризм и партийную систему, которые в действительности отнимают власть у народа и передают ее ограниченной верхушке. "...вечным вопросом остается: кому править, миллиардерам или генералам, банкирам или чиновникам высшей формы, в лучшем и чистом смысле этого слова" <*>, - писал он. Решить эту дилемму призван проект "истинного социализма" в Германии, а также в Советской России, где он уже начал претворяться в жизнь.

<*> Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М., 2002. С. 107.

Идеи О. Шпенглера прямо повлияли на многих других видных представителей консервативной революции. В частности, это Артур Меллер ван ден Брук (1876 - 1925 гг.), в наиболее классическом виде выразивший концепцию консервативной революции. В первую очередь это касается его книги "Третий рейх" (1923 г.). Ее название отражает милленаристские настроения поколения, проигравшего войну, чаяния новых консерваторов, отказавшихся от наследия Вильгельмовской эпохи. Примечательно, что саму идею "третьего царства" Меллер ван ден Брук заимствовал у Д.С. Мережковского, с которым был хорошо знаком. Вообще, для него было характерно обращение на Восток, к России за идейным наследием и политическим союзом (Ostorientierung, "восточно-ориентированная политика") <*>. В своем труде Меллер ван ден Брук хотел снять противоречия немецкой истории и возродить величие нации в новом общественно-политическом строе, в "Третьем германском рейхе". К сожалению, его мифология в определенной степени была заимствована нацистами, перенявшими сам заглавный термин (правда, с несколько иным содержанием). В 1920-е гг. книга произвела настоящий фурор, став самым популярным среди консервативных и националистических кругов трудом и породив десятки эпигонствующих сочинений, воспевавших образ "третьего рейха". Сам Меллер ван ден Брук объединил вокруг себя кружок последователей, которые относили себя к "младоконсерваторам". Он встречался со Шпенглером, который признавал свою идейную близость с автором "Третьего рейха".

<*> Алленов С.Г. Русские истоки немецкой "консервативной революции": Артур Меллер ван ден Брук // Полис. 2001. N 3.

Как и у других сторонников консервативно-революционного направления, значительное место в творчестве Меллера ван ден Брука занимает критика либерализма и парламентской демократии - "морального недуга политических народов". С другой стороны, он подчеркивал позитивные стороны социалистического учения. Меллер ван ден Брук первым с очевидной прямотой противопоставил себя прежнему консерватизму государственнического толка. Он писал: "Консерватизм, ориентировавшийся на государство ради государства, подходил к проблеме национальности слишком просто. Поэтому он потерпел крах" <1>. На смену ему должно прийти органичное сочетание этатистских идей с национализмом. Еще до начала мировой войны Меллером ван ден Бруком был сделан призыв к соединению политики и культуры <2>. Мировую историю он рассматривал как пространство вечного антагонизма разных наций, каждой из которых присуща своя сущностная особенность, свое предназначение. "Нация есть ценностная общность. И национализм есть ценностное сознание" <3>, - писал он. Здесь мы сталкиваемся не с примитивным шовинизмом, а с культурологической концепцией нации, которая понимается главным образом как единство духа. Индивид ничего не значит без целого, "человек может лишь жить, когда его народ может жить" <4>.

<1> Меллер ван ден Брук А. Третий рейх (отрывок) // Полис. 2003. N 5. С. 123.
<2> Moeller A. Nationalkunst fur Deutschland. Berlin. 1909.
<3> Меллер ван ден Брук А. Третий рейх (отрывок) // Полис. 2003. N 5. С. 123.
<4> Moeller van den Bruck A. Das Dritte Reich. Hamburg-Berlin. 1931. S. 26.

Далее нация и государство у Меллера ван ден Брука связаны воедино. Дух немецкой нации наиболее полно воплощен в таком политическом режиме, таком общественном строе, которые близки идеям "прусского социализма" (а "каждый народ имеет свой собственный социализм" <*>). Правда, мыслитель не описывал в своей книге основы социального и политического строя будущего "Третьего рейха". Скорее, он пытался противопоставить его на идейном уровне западной демократии. Он творил мифологию, а воплощение ее в жизнь предоставлял другим.

<*> Moeller van den Bruck A. Das Dritte Reich. Hamburg-Berlin, 1931. S. 72.

Не случайно поэтому другой представитель консервативной революции, Эдгар Юлиус Юнг (1894 - 1934 гг.) так оценил значение книги Меллера ван ден Брука: "Третий рейх есть миф германской революции" <*>. Известно, что Гитлер претендовал на практическое выполнение соответствующих чаяний, однако у Меллера ван ден Брука от встречи с лидером НСДАП осталось плохое впечатление. Известны его слова по этому поводу: "этот парень никогда не поймет, что нужно Германии" <**>. Сам он полагал, что новому национализму должны способствовать как усилия интеллектуальной и политической элиты страны, так и должное восприятие этих идей массами. Идеологию "третьего рейха" нельзя насадить, она должна впитаться в коллективное бессознательное, ментальность народа. В этом и заключается смысл национализма. Вот как описывал это сам Меллер ван ден Брук: "Мы славили демократию - не жалкую демократию "общественных" народов, но великолепную демократию народа государственного - за то, что она подразумевает участие нации в определении собственной судьбы - деятельное, энергичное, ответственное политическое участие... Сопричастность предполагает постижение - постижение тех ценностей, к которым нация должна стать сопричастной. Привить его никогда не удастся, если усилиям сверху не будет сопутствовать стремление снизу. В этом смысле национализм желает проникновения в низы. Но сам он может быть внушен сознанию только сверху" <***>.

<*> Цит. по: Neurohr J. Der Mythos von Dritten Reich: Zur Geistesgeschichte des Nationalsozialismus. Stuttgart, 1957. S. 13
<**> См.: Артамошин С.В. Идейные истоки национал-социализма. Брянск, 2002. С. 94.
<***> Меллер ван ден Брук А. Третий рейх (отрывок) // Полис. 2003. N 5. С. 125.

Вероятно, наиболее известным среди представителей консервативной революции является Эрнст Юнгер (1895 - 1998 гг.). За свою долгую жизнь он написал великое множество художественных и публицистических произведений, из которых для нас главное значение имеет "Рабочий. Господство и гештальт" (1932 г.). Как видим, уже само название отсылает к Шпенглеру; содержательно книга также "стремится" к идее прусского социализма. Юнгер начинает с критики современного состояния - мира бюргеров, с его этикой мелочной практичности и политикой хищничества, прикрываемого либеральной риторикой: "Его политика, да и сам универсум, становятся для него зеркалом, в котором он желает видеть все новые и новые подтверждения своим добродетелям. Было бы поучительно понаблюдать за неустанной работой его напильника, стачивающего твердую и неприкосновенную чеканку слова до тех пор, пока не проявится общеобязательная мораль, когда в захвате колонии он усматривает ее мирное заселение, в отложении провинции - право народа на самоопределение, а в ограблении побежденного - возмещение издержек" <*>. Бюргерское сознание представляет собой "крепостную стену" от стихийного бытия, бегство от естественности к моральному самоуспокоению. Таким образом, Юнгер близок Ницше в противопоставлении стихийного и противоестественного, что выражается в дихотомии "мир бюргера" / гештальт рабочего. Однако в настоящее время положение меняется. Формируется "великий, самостоятельный и независимый гештальт, который подчинен собственной закономерности", независимой от мира бюргера. Это гештальт рабочего.

<*> Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. СПб., 2000. С. 72 - 73. Ср. с. 243.

Прежде всего важно уяснить то, что под "рабочим" (der Arbeiter) Эрнст Юнгер разумел, как он сам писал, "тип" или "гештальт" - особый способ социального существования. Это не социологическое понятие, а, скорее, символ. Работа, понимаемая как способ жизни и как стиль, охватывает все бытие человека, подчиняя его своим целям и своему ритму. В этих условиях человек оказывается скован как внешними условиями суровой реальности, так и внутренним самоограничением, дисциплиной труда. "Таким образом, - писал толкователь Юнгера итальянский эзотерик Юлиус Эвола, - в "типе" соединяются две крайности - с одной стороны стихийное действующее в себе и вне себя, с другой стороны, жесточайшая дисциплина, предельное самосознание и объективность..." <*>. Значительную роль в формировании гештальта рабочего немецкий мыслитель отводил прогрессу техники. Техника не просто обеспечивает власть человека над окружающей действительностью, но означает включение его в гигантский механизм, в котором индивид сам является лишь объектом ее воздействия. Технический прогресс выступает главным средством преобразования мира бюргера в мир рабочего, "техника - это тот способ, каким гештальт рабочего мобилизует мир". Исторически же время перехода к новому миру маркирует Первая мировая война.

<*> Эвола Ю. "Рабочий" в творчестве Эрнста Юнгера. СПб., 2005. С. 43.

Характерным признаком нового мира рабочего является его тотальность: подчинение индивида всеобщему, "замещение уникального и индивидуального опыта опытом типическим". Свобода в этом смысле означает участие в осуществлении всеобщей воли, участие в глобальном плане: "Свободу можно ощутить лишь в случае причастности к целостной и исполненной смысла жизни..." <*>. Само наличие работы и возможность творческой деятельности должны восприниматься как реально возможная мера свободы в условиях господства "типа". Эту тотальность нового мироустройства Юнгер обозначил характерным термином "мобилизация". Согласно ему "тотальная мобилизация" есть "акт, посредством которого широко разветвленная и сплетенная из многочисленных артерий сеть современной жизни одним движением рубильника подключается к обильному потоку воинственной энергии" <**>. Осуществить этот акт способно государство. Тотальное подчинение индивида потребностям целого проявляется в экономических отношениях. Подобно Шпенглеру, Юнгер сводит частную инициативу предпринимателя к интересам "тотальной мобилизации". В этом случае собственность по настоящему оправдывается только тогда, когда она "раскрывается как одна из специальных характеристик работы" <***>.

<*> Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. СПб., 2000. С. 425.
<**> Юнгер Э. Тотальная мобилизация // Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. СПб., 2000. С. 450.
<***> Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. СПб., 2000. С. 398.

Политическое устройство в юнгеровом "Рабочем" (описываемое терминами "рабочее государство", "рабочая демократия") характеризуется двумя главными признаками. Во-первых, это уже означенная тотальность государства, осуществляющего "неоспоримое и несомненное господство", а во-вторых - включение в эти отношения всего общества, когда "вождь узнается по тому, что он есть первый слуга, первый солдат, первый рабочий". "Поэтому, - пишет Юнгер, - как свобода, так и порядок соотносятся не с обществом, а с государством, и образцом всякой организации является организация войска, а не общественный договор" <1>. Государство обладает несокрушимыми суверенными правами принятия важнейших для общества решений: "Необходимость самого разного рода все более настоятельно требует тотальных по своему характеру решений, на которые способно лишь государство..." <2>. Итак, мы видим здесь яркий образец, idealtypus тоталитарного устройства: "...рабочая демократия может быть осуществлена только типом" <3>. "Власть здесь выступает не как "текущая" величина, а легитимируется гештальтом рабочего, то есть является репрезентацией этого гештальта" <4>.

<1> Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. СПб., 2000. С. 64, Ср. с. 301.
<2> Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. СПб., 2000. С. 322.
<3> Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. СПб., 2000. С. 391.
<4> Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. СПб., 2000. С. 425 - 426.

Заметим, как мы сделали это по отношению к описанным выше представителям консервативной революции, что творчество Эрнста Юнгера невозможно свести к великогерманскому шовинизму. С одной стороны, он также, как и Шпенглер, видел в прусском духе (как и в ордене иезуитов, например) образец гештальта рабочего, выражаемый в первую очередь в "прусском понятии долга". Однако "гештальт рабочего мобилизует весь человеческий состав, не проводя никаких различий" <*>. Приоритет Пруссии принадлежит истории.

<*> Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. СПб., 2000. С. 229.

Карл Шмитт (1888 - 1985 гг.) занимает среди консервативных революционеров особое место. Его принадлежность к этому направлению установлена Молером, однако, как и во многих других случаях, может быть оспорена. Виднейший германский юрист своего времени в 1933 г. Шмитт примкнул к гитлеровскому режиму, вступив даже в НСДАП. Хотя вскоре и выяснились серьезные расхождения ученого с нацистами (едва не приведшие к его гибели), после окончания войны имя Карла Шмитта осталось запятнанным. Фактически оно стало символом вины немецкой интеллигенции. Свою прежнюю репутацию Шмитт восстановить не сумел. Среди других деятелей "консервативной революции" Карл Шмитт выделяется как теоретик, настоящий ученый классического образца, которому принадлежит оригинальная теория государства и права. Кратко его учение о праве представлено в концепции децизионизма, а о государстве - в концепции "друг-враг". Обе они тесно взаимосвязаны, фактически образуя единую теоретическую конструкцию. Прежде чем рассмотреть их подробнее, перечислим в хронологическом порядке основные труды Шмитта: 1921 г. - "Диктатура"; 1927 г. - "Понятие политического"; 1922 г. - "Политическая теология".

Эти труды написаны в первые послевоенные годы. Несомненно, время наложило на них свой глубокий отпечаток. Критические воззрения на человека и политику, вызванные неустойчивым политическим климатом Веймарской республики, вызвали в Шмитте своего рода практический реализм или пессимизм в духе Гоббса. Соответственно, человеческие взаимоотношения рассматривались им как поле непрерывной борьбы. Борьба, конфликт - это "бытийственная изначальность", присущая человеку. Она распространяется на всю сферу социального, заполняя ее, подчиняя себе иные проявления жизни. Конфликты выступают ключевым моментом и в политических отношениях, причем не только в межгосударственных, но и во внутренней политике. В связи с этим главным критерием политического Шмитт называет "различение друга и врага". Дихотомия "друг-враг" не должна смущать своей манихейской прямолинейностью. Соответствующие понятия коренятся в онтологии человека и имеют скорее экзистенциальный, чем идеологический характер. "Враг" не означает "конкурент" или "противник". Скорее это "иной, отличный от нас". Шмитт писал об этом: "Не нужно, чтобы политический враг был морально зол, не нужно, чтобы он был эстетически безобразен, не должен он непременно оказаться хозяйственным конкурентом, а может быть, даже окажется и выгодно вести с ним дела. Он есть именно иной, чужой, и для существа его довольно и того, что он в особенно интенсивном смысле есть нечто иное и чуждое..." <*>.

<*> Шмитт К. Понятие политического // Вопросы социологии. 1992. N 1. С. 40.

Итак, политика понималась Карлом Шмиттом как способ объединения и разделения людей по формуле "друг-враг". Потому и в понятии "врага" воспринимается лишь одна семантическая составляющая - это "публичный враг", т.е. противостоящий. Государство-нация - это органическое сообщество, "особого рода состояние народа", выражающее такое разделение на практике. Без него существование самого политического сообщества стоит под вопросом, что Шмитт показал на примере "мирового государства", которое, собственно, лишено своей политической составляющей. Объединение перед лицом "врага" является интегрирующим фактором, а определение "врага" - квинтэссенцией политики. С другой стороны, государства по определению борются между собой, и "война есть только крайняя реализация (экзистенциальной) вражды" <*>. Извечный конфликт субъектов международных отношений подобен борьбе за выживание в природном мире, включая подобную борьбу между человеческими особями. Конфликт не только извечен - он вечен. При этом противостояние одного государственного организма другому не заканчивается всемерной победой кого-либо из них. Уничтожение врага невозможно, поскольку в этом случае политика утратит свой смысл, а государство-нация - условие своей гомогенизации. Итак, в международном праве Шмитт выступил приверженцем идеи "регулируемой войны".

<*> Шмитт К. Понятие политического // Вопросы социологии. 1992. N 1. С. 43.

Перейдем к пониманию Шмиттом внутриполитической жизни. Было отмечено, что на нее также распространяются отношения борьбы с "врагом". Поскольку выявление "врага" служит интегрирующим фактором, оно составляет единственно необходимую сущность политики. "Решение о том, является ли нечто неполитическим, всегда означает политическое решение..." <*>, которое принимает государство <**>. Оно является единственным субъектом политических отношений, обладая правом распоряжаться судьбами индивидов в интересах общего. В разное время любой критерий (религиозный, моральный, экономический, этнический) может послужить основанием для выделения "врага". В этом случае он приобретает политический характер, говоря словами Шмитта, "отставляя на задний план свои предшествующие критерии и мотивы" <***>. Здесь круг замыкается. Получается, что само по себе понятие "политического" отсутствует. Отсылка к государству сама по себе не способна объяснить суть этого понятия. В тот или иной момент политическим может стать любой критерий. Если в эпоху Реформации воевали и заключали союзы, основываясь на конфессиональном признаке, то с XIX в. ему на смену приходит национальный. Выявить ситуацию, когда возникает противоположность "друг-враг" - в этом задача политики. Поскольку она решает этот важнейший для общества вопрос, себе на службу политика берет все, подчиняя общество, проникая во сферы жизни. Политика тотальна (см. об этом ниже).

<*> Шмитт К. Политическая теология. М., 2000. С. 12.
<**> См.: Шмитт К. Понятие политического // Вопросы социологии, 1992. N 1. С. 41 - 42.
<***> Шмитт К. Понятие политического // Вопросы социологии, 1992. N 1. С. 46.

Методы, с помощью которых осуществляется политическая деятельность, основаны на понятии закона и права. Шмитт был, пожалуй, единственным крупным юристом своего времени, бросившим вызов господствовавшему тогда юридическому позитивизму. Весь донацистский период своего творчества он критиковал это направление, в частности, в лице Ганса Кельзена. Что интересно, будучи католиком, Шмитт не обратился к учению о естественном праве (как Ж. Маритен), а сформулировал собственную оригинальную доктрину. Немецкий ученый критиковал и теорию естественного права, отрицая главное ее положение - признание общего источника права и морали <*>. В "Политической теологии" несколько раз Шмитт повторяет слова Гоббса: auctoritas, non veritas facit legem (власть, а не истина, дает закон). Он называет английского философа классическим представителем децизионизма. Чтобы выяснить сущность этой концепции, надо начать с представления о существовании "нормального" и "экстремального" состояния общества.

<*> Лобковиц Н. Карл Шмитт - католический фашист? // Вопросы философии. 2001. N 5. С. 87 - 89.

Шмитт признавал действенность законодательной нормы, силу закона - но только в "нормальных" условиях. Однако поскольку политика представляет собой поле конфликтов, решающим доводом в ней обладает не норма, а волевое решение (Dezision). Естественно, оно противоположно норме как таковой: "Правовая сила решения (Dezision) представляет собой нечто иное, чем результат обоснования. Вменение происходит не с помощью нормы; напротив, лишь исходя из некоторой точки вменения, определяется, что есть норма и какова нормативная правильность" <*>. Устанавливает право своим решением суверен, в этом, собственно, суверенитет и выражается. Итак, право рождается из воли, которая следует выделенным в данный момент потребностям общности. При интерпретации права следует руководствоваться реалиями. "Всякое право - это "ситуативное право" <**>, - писал Шмитт. Оно следует нынешнему положению, сегодняшним потребностям государства-нации.

<*> Шмитт К. Политическая теология. М., 2000. С. 51 - 52.
<**> Шмитт К. Политическая теология. М., 2000. С. 26.

Хорошо понятным проявлением воли суверена является jus belli, которое, однако, являет лишь частный пример, по Шмитту - далеко не самый характерный. Другое практическое применение "решения" он описал на примере 48 статьи Конституции Германии, которая давала главе государства право вводить президентское правление. Неслучайно поэтому, когда в 1932 г. в Пруссии - крупнейшей земле Германии - произошел государственный переворот "сверху", Карл Шмитт в суде защищал интересы стороны, произведшей его. В теоретических же разработках он писал, что в конституциях стран есть такие положения, малейшее нарушение которых приведет к полному разрушению существующего строя. Поэтому ради защиты этих положений власть может пойти буквально на все: "Решение освобождается от любой нормативной связанности и становится в собственном смысле слова абсолютным. В исключительном случае государство приостанавливает действие права в силу, как принято говорить, права на самосохранение" <*>. Конечно, правом принимать такого рода решения обладает только суверен, т.е. государственная власть. Передача такого права кому бы то ни было еще означало бы раздробление суверенных прав и гражданскую войну. "Суверен стоит вне нормально действующего правопорядка и все же принадлежит ему, ибо он компетентен решать, может ли быть in toto приостановлено действие конституции" <**>. Это означает, что Dezision - право-воля, необходимо для перевода общества в "нормальное" состояние в критических, чрезвычайных условиях.

<*> Шмитт К. Политическая теология. М., 2000. С. 25.
<**> Шмитт К. Политическая теология. М., 2000. С. 17.

Таким образом, концепция децизионизма отнюдь не вырождается в правовой нигилизм; напротив, она основана на понимании необходимости защиты легитимного строя <1>. Получается, что только "исключительный случай" (Ernstfall), приводящий в действие механизм защиты конституционного порядка путем волевого решения, позволяет выявить суверена через проявление его в действии. Dezision суверена высказывается и, собственно, имеет право на высказывание лишь в этом случае <2>. Без понимания этого тезиса теория Шмитта будет истолкована превратно, как призыв к авторитарной диктатуре. На самом деле это не так. Неслучайно Карл Шмитт писал, что "диктатура... не является решительной противоположностью демократии, а демократия - диктатуре" <3>. Подобная интерпретация в 20-е гг. выглядела менее резко, чем в наше время. Скорее это похоже на ориентацию на чрезвычайную магистратуру диктатора в республиканском Риме. Диктатором у Шмитта выступает авторитетная личность, способная собственной волей заполнить бреши в законе, укрепить его в чрезвычайных обстоятельствах. Шмитт писал: "Суверенен тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении" <4>. Таким диктатором ученый называл, к примеру, Бисмарка <5>. Получается, что подобная диктатура не противоречит принципу демократии, а, наоборот, защищает его. Выше уже говорилось о защите государством ключевых положений конституции. Однако была и другая сторона практического воплощения теории Шмитта. После Ночи длинных ножей и уничтожения Гитлером верхушки СА во главе с Ремом Шмитт опубликовал статью под красноречивым названием - "Фюрер защищает право". Итак, содержание Dezision можно определить как действие суверена по номинированию "врага". К сожалению, история дает слишком много кровавых примеров борьбы с таким "обнаруженным" врагом, к чему косвенно оказывается причастным Карл Шмитт.

<1> Hirst P. Carl Schmitt's Decisionism // Telos, 1987 Vol. 72. P. 20.
<2> Шмитт К. Политическая теология. М., 2000. С. 16 - 17.
<3> Шмитт К. Духовно-историческое состояние современного парламентаризма // Шмитт К. Политическая теология. М., 2000. С. 181.
<4> Шмитт К. Политическая теология. М., 2000. С. 15.
<5> Schmitt C. Die Diktatur. Munchen, 1921. S. V.

В отличие от "исключительной ситуации" нормальный период развития общества и государства не требует применения права суверена в форме Dezision. В повседневной ситуации действует не право-воля, а право-норма, верховенство которого неоспоримо. По словам ученого, "всякая норма предполагает нормальную ситуацию, и никакая норма не может быть значима в совершенно ненормальной применительно к ней ситуации" <*>. Таким образом, два вида права различаемы не только по форме. Каждый из них имеет собственную задачу, которую выполняет в особых исторических условиях жизни конкретного общества. Шмитт характеризовал повседневную, нормальную ситуацию как существование тотального государства (stato totalitario в духе Муссолини): "Всякое настоящее государство является тотальным государством... С давних пор теоретики государства знают, что политическое есть тотальное, а новое состоит только в новых технических средствах, политическое действие которых надо ясно осознавать" <**>. Тотальность государства означает его отождествление с обществом и, как сказано выше, распространение понятия "политического" на любую область социального бытия. Эта характеристика присуща современному государству, тогда как парламентаризм Шмитт связывал с эпохой перехода от абсолютизма (XVII - XX вв.). "Решение" суверена в экстремальной ситуации максимально концентрирует усилия всего государственного организма, доводя "нормальную" тотальность до предела. В иных случаях суверен себя не проявляет. Исключительность его прав выражается, по Шмитту, в первую очередь не в Действии, а в Возможности: "главное значение здесь имеет лишь возможность этого решающего случая, действительной борьбы и решение о том, имеет ли место этот случай или нет" <***>.

<*> Шмитт К. Понятие политического // Вопросы социологии. 1992. N 1. С. 49 - 50.
<**> Schmitt C. Positionen und Begriffe im Kampf mit Weimar - Genf - Versailles 1923 - 1939. Hamburg, 1940. S. 185 - 186.
<***> Шмитт К. Понятие политического // Вопросы социологии. 1992. N 1. С. 44.

Краткий анализ социально-политической доктрины представителей германской консервативной революции позволяет выявить в их взглядах определенно консервативные черты. Это скептицизм в антропологии и исходящее отсюда конфликтное разумение политических отношений, органическое понимание государства, приоритет духовных факторов организации над рационально-механическими, трепетное отношение к традиции. В то же время эпоха обусловила глубокое своеобразие учения консервативной революции, а также его связь с идейными течениями своего времени. Например, идею Dezision Карла Шмитта можно сравнить с веберовским "цезаристским поворотом" в форме плебисцита или волевого решения сильной личности, вождя. Близость консервативных революционеров нацистской идеологии не столь прямолинейна, как это зачастую подчеркивается. Все крупные деятели этого направления негативно воспринимали национал-социалистское движение как форму примитивного популизма, высмеивали карикатурность нацистского вождизма, осуждали практические методы тех, кто пришел к власти в 1933 - 34 гг. Так, Шпенглер писал о "национальной революции" 1933 года: "К власти пришли люди, упивающиеся властью и стремящиеся увековечить то состояние, которое годится на мгновение. Правильные идеи доводятся фанатиками до самоуничтожения. То, что вначале обещало величие, заканчивается трагедией или фарсом" <*>.

<*> Spengler O. Jahre der Entscheidung, I. Teil: Deutschland und die weltgeschichtliche Entwickung. Munchen, 1980. S. 16.

Новые власти также достаточно рано отвернулись от чересчур интеллектуальных теоретических изысканий представителей консерватизма, включая консервативных революционеров. 1 сентября 1933 г. А. Гитлер официально провозгласил новый государственный строй тысячелетним "Третьим рейхом". Однако вскоре он отказался от наследия Меллера ван ден Брука. Один из нацистских публицистов писал в 1939 г.: "Не пророком и не провидцем "Третьего рейха" был Меллер ван ден Брук, но последним консерватором. Из его политического мира нет пути в немецкое будущее, поскольку из него нет пути, который вел бы к национал-социализму" <*>. Одновременно было дано указание прессе впредь избегать употребления понятия "третий рейх" и заменять его другим - "Великогерманский рейх". Идея "третьего рейха" у Меллера ван ден Брука отражала "преемственность немецкой истории" <**>. Нацистам это было не нужно. С некоторыми представителями консервативной революции новый режим обошелся особенно жестко. Эдгар Юлиус Юнг - референт Франца фон Папена, автор знаменитой "Марбургской речи", поплатился за нее головой (во время "Ночи длинных ножей" 30 июня 1934 г.). Национал-большевик Эрнст Никиш несколько лет провел в тюрьме и уцелел исключительно благодаря помощи Э. Юнгера. Сам Юнгер, близкий кругам участников путча 20 июля 1944 г., попал под наблюдение гестапо и чудом сохранил жизнь благодаря личному вмешательству Гитлера, помнившего известнейшего героя Первой мировой войны. Лично они не были знакомы и никогда не встречались.

<*> Rodel H. Moeller van den Bruck. Standort und Wertung. Berlin, 1939. S. 164.
<**> Меллер ван ден Брук А. Третий рейх (отрывок) // Полис. 2003. N 5. С. 121.

Итак, консервативные революционеры находились в значительной близости к национал-социализму; тонкая грань отделяла их от бесчеловечной идеологии "тысячелетнего рейха". Не все из них сумели сохранить равновесие, балансируя над пропастью, между спорными идеями и опасной практикой. Судьба некоторых из них служит для нас предостережением. Опорой здесь могут служить строки русского редактора книги Карла Шмитта: "Но может ли даже ужасная историческая судьба теории и теоретика активного политического решения, фундаментальной легитимности и стабильности порядка сильного государства навести нас на мысль о воздержании от действия, о превосходстве vita contemplativa над vita activa? Осторожно, дорогой читатель!" <*>.

<*> Филиппов А. Карл Шмитт. Расцвет и катастрофа // Шмитт К. Политическая теология. М., 2000. С. 314.