Мудрый Юрист

Конституционный нормоконтроль как аутентичное правотворчество *

<*> Kruss V.I. Constitutional norms control as an authentic law-making.

Крусс Владимир Иванович, заведующий кафедрой теории права Тверского государственного университета, доктор юридических наук, профессор.

В статье поднимается проблематика критического переосмысления сущности правотворческой практики в институциональных реалиях современной конституционной юстиции в России и мире. По мнению автора, только современный конституционной нормоконтроль, с учетом статуса и компетенции осуществляющих его публично-властных органов, является единственной инстанцией, которая во всех случаях может претендовать на юридическую достоверность результатов своей деятельности. Традиционное правотворчество парламентов, тем более - подзаконное нормотворчество остается за рамками такого признания даже с учетом презумпции конституционности принимаемых ими актов.

Ключевые слова: конституционная юстиция; правотворчество; конституционное правопонимание; демократия и конституционность.

The article raises issues critical to rethink the essence of lawmaking practices in the institutional realities of the modern constitutional justice in Russia and the world. The author believes that only a modern constitutional norms control, taking into account the status and competence to carry out public power authorities, is the only authority, which in all cases, you may qualify for legal validity of the results of its activities. The traditional law-making parliament, even more so - by-rulemaking remain outside of such recognition, even taking into account the presumption of the constitutionality of acts adopted by them.

Key words: constitutional justice; law making; constitutional law; democracy and constitutionality.

Конституционный нормоконтроль является важнейшей составляющий института конституционной юстиции во всем цивилизованном мире, как и в России. В этой связи в отечественной юридической литературе широко представлены разнообразные глубокие обоснования правотворческой компетенции Конституционного Суда РФ, правоустановительного характера принимаемых им актов, доктринально-нормативного характера правовых позиций как полноценных элементов системы российского права <1>.

<1> См., например: Бондарь Н.С. Нормативно-доктринальная природа решений Конституционного Суда РФ как источников права // Журнал российского права. 2007. N 4. С. 75 - 85; Он же. Власть и свобода на весах конституционного правосудия: защита прав человека Конституционным Судом Российской Федерации. М.: ЗАО "Юстицинформ", 2005. С. 108 - 142 и др.; Он же. Судебный конституционализм в России в свете конституционного правосудия. М.: Норма; ИНФРА-М, 2011; Витрук Н.В. Конституционное правосудие: Учеб. пособие. М.: Норма; ИНФРА-М, 2010. С. 103 - 132 и др.; Гаджиев Г.А. Правовые позиции Конституционного Суда РФ как источник конституционного права // Конституционное право: восточноевропейское обозрение. 1999. N 3. С. 81 - 85; Зорькин В.Д. Конституционно-правовое развитие России. М.: Норма; ИНФРА-М, 2011. С. 150 - 193 и др.

Вместе с тем даже наиболее яркие и убедительные из таких обоснований сохраняют "налет" суждений, скорее корректирующих стереотипы прошлого, чем их опровергающих, вследствие чего исключительное по сути конституционно-институциональное правотворчество предстает едва ли не факультативным и субсидиарным по отношению к правотворчеству традиционному (для данной правовой системы) и по-прежнему "подлинному". Даже признанный авторитет в области современной конституционной теории права Н.С. Бондарь "соглашается" обозначить решения Конституционного Суда РФ как "особый вид актов нормоустановительного характера", хотя именно они (и только они) выступают - в единстве с Конституцией РФ - конституционными источниками права (а не "просто" источниками права конституционного и отраслевого) и потому обеспечивают конституционализацию системы российского законодательства <2>. Вряд ли продуктивной является и та, сформулированная О.Н. Кряжковой (и поддержанная в литературе <3>) позиция, что проблема отнесения актов конституционной юстиции (Конституционного Суда РФ) к источникам права оказалась в литературе "несколько преувеличенной", поскольку "источник права - это вторичное по отношению к самому праву явление, и вопрос о нем носит частный характер" <4>. И хотя сама О.Н. Кряжкова, вслед за Н.В. Витруком, дает весьма точную характеристику правовых позиций Конституционного Суда РФ как самостоятельного правового феномена, согласиться с ее приведенным высказыванием значило бы уклониться от необходимой конституционной онтологии современного права.

<2> См.: Бондарь Н.С. Судебный конституционализм в России... С. 118, 127 - 128.
<3> См.: Каравай А.В. Акты Конституционного Суда Республики Беларусь как источник правового регулирования гражданских правоотношений // Вестник Конституционного Суда Республики Беларусь. 2010. N 3. С. 73.
<4> См.: Кряжкова О.Н. Какую форму обретет право? Рецензия на монографию А.А. Петрова "Решения Конституционного Суда Российской Федерации в механизме правового регулирования" // Журнал конституционного правосудия. 2008. N 1. С. 24.

Конституционно-правовые изменения последних десятилетий истории мировой цивилизации носят беспрецедентный характер и имеют общую фундаментальную предпосылку. Они обусловлены глобальным конвенционным актом середины XX столетия: утверждения человечеством - в лице специальных транснациональных инстанций - факта существования особого измерения (пласта, субстрата) правовой материи: прав и свобод человека и гражданина, включая их титульное (номинальное) обозначение и базовую конкретизацию. Значение соответствующих уставных положений ООН и провозглашения Генеральной Ассамблеей ООН Всеобщей декларации прав человека также, казалось бы, обстоятельно раскрыто и прокомментировано в юридической науке, в том числе - современной российской. Не оставлены без внимания и многочисленные последующие, развивающие заявленные идеи международные акты (документы) о правах человека, составляющие их "каталог"; сформировалось даже научное направление: "право прав и свобод человека и гражданина", хотя и испытывающее трудности с "местом" предметной локализации. Тем не менее правоведение отнюдь не сразу и, рискнем утверждать, еще не вполне осознало суть заявленной всемирной инновации, ее метаюридический характер и масштаб сопряженной с этим неизбежной модернизации правовой доктрины. Во всяком случае, для российской науки теории права (и государства) некоторые из институциональных и конструктивистских следствий повсеместно утвердившегося генетического образа современного права остаются далеко не убедительными и даже неприемлемыми, поскольку входят в противоречие с "непререкаемым" догматическим наследием. Одним из таких необходимых следствий и выступает признание органов национальной (суверенной) конституционной юстиции единственными безоговорочно легитимными субъектами внутригосударственного правотворчества <5>, а принимаемых такими органами актов - единственными, вкупе с национальными конституциями, источниками и формами аутентичного современного права <6>.

<5> В рамках данной работы с учетом ее объема не касаемся вопросов вхождения и имплементации норм международного права в национальные правовые системы, включая нормы, создаваемые органами конвенционной юстиции.
<6> Термин "современное право" есть, по сути, доктринальная категория, выражающая философско-научное отношение к праву нового типа, не имеющему онтологически достоверных (эссенциальных) аналогов и гносеологически "открытому" исключительно конституционному правопониманию с учетом интенциональной характеристики последнего. Всемирное утверждение современного права дезавуирует многообразие его положительных модусов и доктринальных вариаций, поэтому, говоря далее о праве, мы будем иметь в виду именно современное право, прибегая к необходимому уточнению "современное" только в силу необходимого ограничения от исторических правовых прототипов.

Традиционное понятие правотворчества укоренено в номотетической традиции и методологически уместно в классической парадигме познания. В силу такого позиционирования представители отечественной юридической науки могли, безотносительно к тому, каких воззрений на природу права придерживаются и даже насколько актуальной признают проблему разграничения права и закона, вполне сходиться и сходились, по существу, в вопросах о том, как и кем право может и должно устанавливаться (создаваться, "твориться"). Сходиться в том смысле, что определенная группа (разряд) лиц получает признание в качестве инстанции генерации новых общеобязательных правил и процедур, каковые затем и будут называться правовыми, как и формы (тексты, документы, акты) их объективированного закрепления. Фактически тем самым и в этатистском, и в демократическом контексте правогенез равно сводится к осуществлению власти. Легальность статусов таких лиц, а равно и их "правотворческих" практик никак не зависит от особенностей предшествующей правотворчеству интеллектуально-нравственной связи с правом, их причастности праву досотворенному. Последнее утверждение нельзя опровергнуть ссылками на демократические ограничения избирательных прав лиц, антиправовая установка которых толкнула их на путь совершения изобличенных преступлений. И это принципиальный момент. Правотворчество нельзя воспринимать как политическое властвование, хотя бы и в рамках власти разделенной. Так, из двух конкурирующих в историческом времени политико-правовых теорий Фомы Аквинского и Марсилия Падуанского более современным оказывается Аквинат, поскольку у него справедливое (аутентичное) правотворчество связано принципиальными рамками и требованиями законов абсолютного и естественного, тогда как у блестящего богоборца, автора теории народного суверенитета оно приобретает отчетливую перспективу "демократической" вседозволенности в части "придумывания" правил (которую потому и можно делегировать реальному правителю) <7>. Между тем даже демократия как таковая правотворческий продукт (объективированное право) не обеспечивает: конституционное правовое государство создается в условиях демократии решающим образом благодаря наличию права, которое демократическую власть ограничивает, включая ее правотворческие полномочия и их реализацию.

<7> См.: Аквинский Ф. Сумма теологии [Фрагменты] / История государственно-правовых учений: Хрестоматия / Авт.-сост. С.В. Липень; Под общ. ред. В.В. Лазарева. М.: Спарк, 2006. С. 146 - 149; Падуанский М. Защитник мира [Фрагменты] / История государственно-правовых учений: Хрестоматия. С. 151 - 152.

Бытовавшие в западной традиции права со времен эллинского периода представления о естественном праве, побуждающем к перманентному совершенствованию права человеческого (волеустановленного), а равно и первые доктринальные обоснования в новое время того, какими именно либерально-буржуазными идеалами прав человека (свобода и собственность) необходимо руководствоваться законодателю, - далеко не равнозначны юридической реальности непосредственно действующих прав и свобод. Не учитывающие этого обстоятельства важные и нужные суждения о том, что проблематика прав человека - плоть от плоти не только западной традиции права, но и всемирных философско-гуманитарных исканий парадоксальным образом "затеняют" эвристический статус и юридико-инновационный характер современных конвенциальных прав и свобод человека, которые не могут трактоваться как "государственно-правовые формы объективации" идей или ценностей <8>. Разумеется, и сегодня еще проблема прав человека может быть поставлена и ставится часто политико-правовым образом, но для юриспруденции гораздо важнее другое. Современные права и свободы человека и есть самое бесспорное, безоговорочное, хотя не всеобъемлющее право. Именно для них, этих удивительных правовых феноменов обратившегося в "юридическую веру" человечества актуально необходимы современные конституции, "говорящие" на языке конституционной юстиции не только о своем признании достоверности прав и свобод гражданина, но и о том, как именно они обязуются, обязывая к тому государство, их обеспечивать посредством адекватно конкретизированного, извлеченного из смысловых ресурсов конституционного текста, пригодного для этой цели иного аутентичного права.

<8> См., например: Карташкин В.А., Лукашева Е.А. Вступительная статья в книге: Международные акты о правах человека: Сб. документов. М.: Норма, 2002. С. V.

Подобные изменения в праве не могут характеризоваться иначе как революционные; новые конституции приобрели власть в значении "автономных" (по отношению к власти) институциональных юридических систем, которые уже нельзя нарушить, поскольку особой юстициальной инстанции поручено их толкование - "дифференцированное и тонкое, но, прежде всего, обязательное и четко определяемое" <9>. И здесь, еще раз подчеркнем, дело не в том, что "реалистическая точка зрения" побуждает считать, что любая конституция "существует лишь в той мере, в какой ее смысл определяют аутентичные интерпретаторы", которые, в свою очередь, "существуют всегда". Суть глобальной конституционно-правовой инновации заключена в общей предпосылке необходимого конституционного обеспечения общепризнанных прав и свобод человека (объективированное метаправо), и потому "подлинно автономное конституционное право" - как исторически беспрецедентное аутентичное право - обеспечивают юридически реальные конституции с их институциональными блоками конституционной юстиции <10>.

<9> См.: Пферсманн О. Автономизация конституционного права во Франции // Сравнительное конституционное обозрение. 2009. N 1(68). С. 54.
<10> О философско-правовом значении категории реальности современных конституций см. также: Крусс В.И. Реальность российской Конституции // Конституция Российской Федерации: доктрина и практика: Материалы научно-практической конференции, посвященной 15-летию Конституции Российской Федерации и 60-летию Всеобщей декларации прав человека. Санкт-Петербург, 13 - 14 ноября 2008 г. / Отв. ред. В.Д. Зорькин. М.: Норма, 2009. С. 235 - 250.

В современной ситуации законотворчество есть не что иное, как законодательное применение национальной конституции (формально определенного конституционным текстом права), потому и безоговорочно подлежащее конституционному контролю. Именно этот контроль "разграничивает действительное законодательство от положений, которые могут напоминать юридические нормы, но которым не хватает того или иного необходимого элемента". Неверно, однако, сводить происходящее к судебному контролю за законодателем, на решения которого "знающий истину судья" налагает "санкции" в широком смысле: аннулирование, исправление, отказ в применении. Слова имеют значение. Речь идет о высшем конституционном контроле, и статус особой инстанции, решающей вопросы права, даже если орган этот по конституции называется Судом, включен в судебную систему государства и наделен, в том числе, полномочиями фактически правосудного (правоприменительного) характера, никак не может быть приравнен к статусу "обычного высшего" суда <11>. Даже в тех странах, где, как и во Франции, институционализация конституционной юстиции "опередила" стадию доктринального осмысления ее подлинной миссии, со временем утвердилось понимание того, что "Конституционный совет стал несомненным создателем права" и его правообразующие решения, которые охватывают все области права, имеют "особую значимость", поскольку совет "не дополняет конституцию, но позволяет ей "говорить" <12>. В России же изначально несомненный характер правотворческой компетенции Конституционного Суда РФ должен побуждать к критическому восприятию аналогичных притязаний иных властных органов.

<11> См.: Пферсманн О. Указ. соч. С. 56 - 59.
<12> См.: Матье Б. Правообразующие решения Конституционного совета // Вестник Конституционного Суда Республики Беларусь. 2010. N 3. С. 109 - 111.

Правотворческая продуктивность Конституционного Суда РФ несоизмерима с законотворческим размахом российского парламента, и одновременно, разумеется, нельзя предполагать неконституционный характер практики последнего, как и всего круга уполномоченных к нормотворчеству субъектов. Подобное предположение дезавуируется конституционными презумпциями легитимности статусов публично-властных лиц и органов и конституционности законодательства. Вместе с тем нельзя не учитывать (трудно не видеть) и многочисленных примеров опровержения этих презумпций. Легитимность конкретных законодателей и должностных лиц (включая высших) может опровергаться (сниматься) и постоянно опровергается правоприменительными и правоустановительными актами (в конечном счете - судебными). Именно так следует воспринимать приговоры, которыми устанавливаются факты должностных преступлений. Более того, современные антикоррупционные подходы доходят до возможности принятия соответствующих решений на основе оперативной информации и разработок правоохранительных органов. Есть основания предполагать, что и громкие политические отставки недавнего времени, включая отрешения от должностей глав субъектов РФ в связи с утратой доверия Президента РФ, также представляют собой альтернативные (несудебные) формы делегитимации публично-властной компетенции. У данной проблемы существуют еще международный и корпоративный (общественно-гражданский) аспекты, которые в данном случае рассматриваться не будут.

Что же касается законодательства, то, разумеется, в правовом государстве нормативные правовые акты не "разделяют судьбу" своих создателей ("творцов"). Делегитимация статуса публично-властного субъекта не влечет за собой автоматической деконституционализации принятых им актов (хотя и побуждает к их новому "пристрастному" прочтению). Вместе с тем любой нормативно-правовой акт, признанный вступившим в силу решением государственного суда не соответствующим (полностью или в определенной части) закону или иному нормативно-правовому акту более высокого уровня, следует воспринимать и как акт неконституционный. Количество таких актов в истории новейшего российского конституционализма трудно поддается исчислению. И наконец, Конституционный Суд РФ многократно выявлял неконституционность отдельных положений федеральных законов и иных нормативных актов в Российской Федерации. Такие решения Конституционного Суда РФ прямо обязывают законодателя внести в законодательство изменения, обусловленные фактом выявленной неконституционности, а правоприменительные решения, принятые ранее на основе положений, признанных неконституционными, подлежат пересмотру в установленном (вновь установленном) порядке, если для этого нет иных препятствий. (Достоверность и актуальность так называемого негативного правотворчества органов конституционной юстиции сомнений нигде, в общем-то, не вызывает.)

Тем не менее - и отнюдь не вопреки сказанному - подчеркнем: признание имманентного правотворчества исключительной прерогативой органов конституционной юстиции не отрицает возможности и практического значения правотворчества традиционного, идет ли речь о создании нормативных правовых актов или выработке судебных прецедентов, заключении нормативных договоров и т.д. Однако все виды такого правотворчества и их результаты - поскольку необходимое качество конституционности еще не получило здесь надлежащего подтверждения - следует воспринимать и характеризовать как подразумеваемые и условные (предварительные). В российской правовой системе наиболее значимо доктринальное отнесение таких характеристик к законотворчеству. И нет ничего уничижительного или "подрывающего устои" в утверждении представления о том, что органы законодательной власти должны заниматься сугубо законотворчеством как подразумеваемым и условным (предварительным) правотворчеством. Любой гражданин (исключая лиц правомерно к тому ограниченных) вправе претендовать на статус народного представителя-законодателя и может приобрести его, но при этом он обязан не только знать, что принимаемые им законы не должны противоречить национальной Конституции (ч. 1 ст. 15 Конституции РФ), но и отчетливо понимать, что права определять необходимое соответствие у него нет и быть не может по комплексу причин.

Во-первых, потому что любой другой человек, хотя бы и не получивший законодательного мандата, вправе обоснованно - в той мере, как он это понимает, - заявить о нарушении вновь принятым законом его неотчуждаемых прав и свобод: нарушении, равным образом выражающемся и в применении, и в возможности применения неправового (неконституционного) закона. Поскольку же принадлежащие каждому права и свободы человека есть вполне объективное (конвенционно-объективированное) право, а государство (законодатель и правоприменитель) не готово признать правоту заявителя, постольку возникает конституционно-правовая коллизия, фундаментальный спор о праве, в котором государство-законодатель оказывается заинтересованной стороной и судьей поэтому быть не может.

Во-вторых, если бы законодатель получил право творить право, национальная конституция превратилась бы в рядовую (по отношению к законам) правовую форму, тогда как она есть метаформа национального права, единственный исток его содержания и неисчерпаемый источник правовых смыслов. Законодатель не может творить право, потому что оно уже есть: сотворено и достоверно явлено как конституционный текст. Имея высшую юридическую силу, Конституция как акт прямого действия гипотетически обеспечивает все потребности общественных отношений в нормативно-упорядочивающем воздействии. То, что при этом юридическая практика тяготится лаконичностью конституционного текста, постоянно заявляет о нехватке, недостаточности и необходимости положительного права, разнообразных вторичных правовых форм, сути дела не меняет.

В-третьих, понятно, что даже безупречно легальный и добросовестный законодатель не застрахован от принятия ошибочных решений в плане необходимого соответствия создаваемых им норм Конституции. Между тем ни у кого не может быть права "наполнять" титульные правовые формы (законы) неправовой материей. Привели к тому умысел, небрежение или неграмотность законотворца - результат равно неприемлем, неправовой продукт негоден к юридическому применению и потому либо содержание формы должно стать правовым, либо негодный (дефектный) носитель нормативной информации исключен из системы источников права. Чрезвычайно важно здесь то, что в первом случае исправить ("отрихтовать") норму до правового состояния нельзя. Другая, напоминающая по содержанию прежнюю, но иная по сути - юридическая, "живая" - норма создается аутентичным законодателем и "пересаживается" в правовую форму, дабы ее можно было затем безопасно использовать для целей конституционно-правового регулирования.

Какие бы мысли и эмоции ни порождали так осмысленные изменения правовой реальности, никто, включая законодателя, не может поставить под сомнение того, что именно современные конституции утверждают принцип верховенства права, формируя государство и общество, "простирая длань защиты над свободой гражданина" <13>, благодаря чему, собственно, мы и можем говорить о правовом государстве и гражданском обществе. Поэтому, даже усматривая в происходящем угрозу "парламентскому суверенитету", необходимо исходить из признания архаичности теряемого и прогрессивности обретаемого с позиции права в конституционном контексте прав человека <14>. Кроме того, законодатель-парламентарий справедливо может полагать, что в подавляющем большинстве случаев результаты его деятельности оказываются правотворческими. Конституционная неисчерпаемость и инвариантность права, потенциальная возможность признания правомерности для широкого спектра принятых и вновь устанавливаемых различных по содержанию логико-нормативных моделей, определенных конструкций надлежащих общественных отношений, связей, "сценариев", значительно облегчает задачу законодателя, добросовестно учитывающего ориентиры и рамки его творчества, задаваемые конституционным текстом и практикой конституционной юстиции. И все же у него нет и, в любом случае, не будет права самостоятельно различать свои "поражения и победы" на этом пути. Неконституционным в итоге может оказаться любое конкретное законодательное решение, если об этом от имени конституции заявит национальный орган конституционной юстиции.

<13> См.: Бланкенагель А. Основной Закон - скучная история успеха? // Сравнительное конституционное обозрение. 2009. N 3(70). С. 58 - 59.
<14> См.: Эллиот М. Великобритания: суверенитет Парламента под угрозой // Сравнительное конституционное обозрение. 2006. N 1(54). С. 15 - 19.

Предметом конституционно-правовой оценки могут при необходимости быть и любые иные элементы внутригосударственной системы нормативно-правовых актов, даже если их профильный нормоконтроль номинально не отнесен к компетенции высшего органа конституционной юстиции. Такая необходимость определяется вхождением этих элементов в механизм нормативного опосредования прав и свобод человека и гражданина во всех конституционно допустимых формах такого воздействия (ограничение, регулирование, гарантирование). Наиболее наглядно подобные нормативные связи (и связки) проявляются по вертикали законов и предусмотренных ими к принятию предметно заданных подзаконных актов органов исполнительной власти. Конституционный Суд РФ, в частности, руководствуясь выработанной им правовой позицией, неоднократно давал оценку конституционности подобных актов. Менее очевидным, но вполне достоверным образом в механизм конституционного правопользования (нормативного опосредования прав и свобод человека) входят и акты глав государств, иных, уполномоченных к нормотворчеству органов государственной власти и договоров между ними, а также нормативных актов органов местного самоуправления и даже общественных объединений и частных корпораций <15>.

<15> Принципиальная возможность и примеры включения нормативных положений таких актов в сферу конституционного нормоконтроля в Российской Федерации обоснованы и показаны, в частности, в книге: Крусс В.И. Теория конституционного правопользования. М.: Норма, 2007. С. 257 - 291, 326 - 330, 493 - 500 и др.

Вероятно, единственным состоятельным "конкурентом" органов конституционной юстиции в плане притязаний на аутентичное внутригосударственное правотворчество выступает составляющий государство народ. Выше мы уже затрагивали проблему соотношения категорий и феноменов демократии и конституционности. Применительно к теме данной работы она ведет к вопросу о возможности проверки конституционно-правовой идентичности нормативных актов, принимаемых на общегосударственном референдуме. В отечественной и иностранной конституционной теории и практике вопрос этот не получил окончательного решения. Значение народного суверенитета, разумеется, не должно ставиться под сомнение, однако в данном случае, на наш взгляд, необходимо принципиально разграничивать учредительные полномочия народа-законодателя и те, которые не выходят за рамки конституционно-правового поля и не "снимают" его актуальность. Народ может отменить конституцию, но не может ее нарушить.

Поскольку право, создаваемое (творимое) в рамках и в контексте конституционного нормоконтроля, есть единственное достоверное право, постольку его конституционное юридическое качество не может быть оспорено и кем-либо опровергнуто. Даже если сам орган конституционной юстиции придет к выводу о целесообразности иного, отличного от первоначально выраженного в его актах видения правовой материи, и на этой основе сформулирует новую правовую позицию, это будет означать только то, что изменилось само право, изменилась "живая" Конституция, поскольку она открыла конституционному правопониманию свои "новые" (неявные) смыслы, к которым отныне и следует адресоваться во всех актуально сходных ситуациях.

В контексте восприятия конституционного нормоконтроля как аутентичного правотворчества может быть решена и столь актуальная для России задача обеспечения безоговорочного исполнения решений Конституционного Суда РФ, поскольку неисполнение нормативно-правовых требований предполагает не политическую или неопределенно "персональную" только, но вполне конкретную юридическую (конституционную) ответственность.

И в заключение необходимо коротко обозначить еще один аспект поставленной проблемы. Как известно, современный институт судебного конституционного контроля характеризуется многообразием форм, снимающих стереотипы деления на американскую и европейскую модели. При этом даже в странах, где конституционный контроль развивался как часть общей системы правосудия, происходила его внутрисистемная институционализация, предполагающая приоритет высшей инстанции в аспекте аутентичного правотворчества. Алгоритм модели специализированной конституционной юстиции, восходящий к доктрине монистического нормативизма Г. Кельзена, изначально предполагал такой подход. И хотя конституционный текст, разумеется, несводим к "первонорме", у него может быть только один аутентичный интерпретатор. Поэтому, даже если "высшие" органы конституционной юстиции называются "судами", их статус и компетенция выходят далеко за рамки понятия. Данное утверждение не может быть опровергнуто ссылками на наличие в объеме полномочий каждого из таких органов и собственно судебных прерогатив, осуществление которых означает применение права к фактическим обстоятельствам дела. Акт применения права с необходимостью включает момент толкования смысла выбранной нормы, и здесь орган конституционной юстиции не может перестать "быть самим собой". В его собственно правосудных суждениях неизбежно присутствует аутентичная правотворческая составляющая, что и предопределяет их безусловную легитимность (окончательность), включая решения, принятые в рамках особых процедур. Например, для вынесения решения о прекращении полномочий судьи Конституционного Суда РФ по основанию, указанному в п. 6, 7 или 8 ч. 1 ст. 18 ФКЗ от 21 июля 1994 г. N 1-ФКЗ "О Конституционном Суде Российской Федерации", Суду потребуется обосновать, почему совершенный судьей поступок является порочащим честь и достоинство судьи; почему определенные занятия или действия судьи несовместимы с его должностью; почему заявленные причины неучастия судьи в заседаниях Суда или мотивы его уклонения от голосования являются неуважительными. Все соответствующие обоснования эксплицитным образом войдут в состав применяемой нормы права как достоверно сущей, и никто - никакой другой суд или орган власти - не сможет их опровергнуть, не поколебав тем самым устои правовой системы государства. В частности, не может этого сделать и верхняя палата парламента Российской Федерации - Совет Федерации, который должен прекратить полномочия судьи по мотивированному представлению Конституционного Суда РФ.