Мудрый Юрист

"Вождизм" как политико-правовое явление *

<*> Isaev I.A. "Leaderism" as a political and legal phenomenon.

Исаев Игорь Андреевич, заведующий кафедрой истории государства и права МГЮА имени О.Е. Кутафина, заслуженный деятель науки Российской Федерации, доктор юридических наук, профессор.

Автор анализирует феномен вождизма с позиции истории и теории права. В статье исследуется развитие политической идеи "вождизма", формирование учения о данном явлении, а также о его формах и истоках. Автор приводит широкий спектр мнений мыслителей прошлого о сущности феномена вождизма.

Ключевые слова: вождизм, политика, право, суверенная демократия, бонапартизм, диктатура, авторитаризм.

Author analyzes the phenomenon of "leaderism" from the point of view of the history and the legal theory. The article examines the development of political idea of "leaderism", the formation of the doctrine about this phenomenon, and also about its forms and sources. Author cites a wide range of opinions of notionalists of the past about the essence of "leaderism" phenomenon.

Key words: leaderism, policy, law, sovereign democracy, bonapartism, dictatorship, authoritarianism.

В ретроспективе политической истории феномен вождизма появлялся неоднократно. Уже в дантовской "Монархии" вождь представляет собой символ мстителя и реставратора, "повелителя вселенной", призванного уничтожить торжествующие в мире принципы упадка и извращенности <1>.

<1> Эвола Ю. Мистерия Грааля // Милый ангел. М., 1991. С. 47.

Модификации этого образа (типа или "гештальта") многообразны: в политико-юридической транскрипции он читается как "император", "фюрер", "лидер нации" и т.п. При этом его собственно правовой статус никогда не может быть окончательно артикулирован. Эта особенность будет иметь важные последствия в политической истории.

Достаточно поздно оформится и тот политический режим, или, точнее, стиль, в котором комплексно проявятся черты, свойственные типу "вождистской" власти. Его не очень удачно назовут "цезаризмом" или "бонапартизмом" в зависимости от господствующих в данный момент в обществе историко-политических представлений о подходящем для оценки идеальном типе властеотношений. Только в XIX в. будет сделана попытка создать особую науку о вождизме, в силу различных обстоятельств не сложившуюся в отдельную научную отрасль, но тем не менее оказавшую заметное влияние на формирование политологических концепций, институтов и политической антропологии <2>. Происходила поэтизация вождизма в виде культа героев и сверхчеловека (Ф. Ницше).

<2> См.: Философия вождизма. М., 2006.

Политический режим, получивший в память об исторических реалиях XIX в. наименование "бонапартизм", только в XX в. станет ощутимой общей тенденцией для всей современной эпохи. Хронологически он будет представляться естественным завершением демократии, новым и парадоксальным "деспотизмом, покоящимся на демократической концепции".

От традиционной диктатуры "комиссарского типа" (К. Шмит), легально ограниченной по времени и функциям, бонапартистский режим отмечается тем, что основывается преимущественно на вере в собственную легитимность. В отличие от суверенной диктатуры, так или иначе тяготеющей к деспотии, он не только декларирует, но и реально нуждается в поддержке общественного мнения.

При этом стиле правления правитель демонстративно олицетворяет собой "волю народа", непосредственно и в обход каких-либо промежуточных представительных институций и структур. В проявлениях авторитаризма находит выражение воля "всемогущего народа", управляющего собой самостоятельно и подчиняющегося самому себе. Реальные властные отношения скрываются под видимостью "суверенной демократии". При этом вождь искренне осознает себя одновременно деспотом и слугой народа (Фридрих Великий считал себя "первым слугой нации") благодаря своей сущностной связи с массой, как бы устраняя всякую дистанцию с ней.

Расширение социальной базы демократии и выход на политическую арену масс в XX в. привели к тому, что Макс Шелер называл "демократией настроения", т.е. не выражением действительных интересов социальных групп, а цепочкой внезапных взрывов настроения масс, ставших объектом политических манипуляций. Конфронтация между различными "формами безрассудства", происходившая во все более усложняющемся общественном организме, "каждую ошибку передавала дальше с повышенной интенсивностью" <3>. Влечения, импульсы, желания, чувства (все те иррациональные мотивации, которые В. Парето называл "остатками") в сознании и бессознательном масс являются "субстанционально иррациональными" составляющими. Оценка вождизма питается, по сути, мистическим мотивом, формирующим харизматическое представление о действующей власти, ее сакрализацию или демонизацию.

<3> Мангейм К. Человек и общество в век преобразования. М., 1991. С. 56.

У "государя" Макиавелли авторитет проистекал из личных политических качеств вождя. Высшей целью для него оставалась власть, средством ее достижения - хитрость и грубая сила. В такой интерпретации власть утрачивает форму и стиль, открывая дорогу господству "абсолютной политики". На первый план выходит техника власти. За мистической харизмой вождя и "сына народа" скрывается только демоническое совершенство техники, контролирующей бессознательные силы и движение масс <4>.

<4> Эвола Ю. Люди и руины. М., 2002. С. 84 - 86.

Диктатура, к которой все больше склоняется режим вождизма, пытается связать освободившиеся (в периоды смуты и революции, этой прелюдии диктатуры) влечения масс посредством организации и перенаправить их на предписанные объекты желания. Спонтанные движения подчас удачно вписываются в рамки политического планирования: таким путем образуется "системная оппозиция". Режим опасается одного: он остро ощущает, что не оформленная и не включенная в социальную структуру иррациональность способна проникнуть в область политического. Организованная и целеполагающая политическая воля, к которой постоянно апеллирует вождизм, не может допустить политической стихийности.

В этой ситуации значительную угрозу режиму представляет "массовизированный аппарат" самой демократии, который вводит иррациональность в такие области, где необходимо рациональное управление. Подобная "негативная демократизация" отражает тот процесс "восстания масс", когда эти последние проникают во все ранее им недоступные области политической жизни.

Еще в XIX в., уже под прикрытием демократического законодательства, народ "знал, что он суверенен, но еще не верил этому". В XX в. идеал равноправия стал действительностью. Суверенность из идеи и юридического идеала превратилась в реальность. "Исчезают привлекательность, величие и очарование идеала, он перестает оказывать воздействие на человека... Демократическая идея равноправия перестала быть далеким идеалом и превратилась в бессознательное, неудержимое, несбыточное желание <5>.

<5> Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс // Дегуманизация искусства. М., 1991. С. 52.

Массовый человек стал считать, что вседозволенность - это природное и одновременно установленное законом состояние. Он перестал признавать какой-либо традиционный авторитет, кроме своего собственного. Вместо дисциплины духа он признает только внешний закон и внешнюю силу. Индивид не желает больше оставаться средством для достижения некоей отдаленной цели, считая себя конечной целью всего. Социальные и политические институты утрачивают свою сакральную ауру. "Все то, что обусловлено ненарушимой трансцендентностью, включено в гетерополию природы и в конечном счете, оказывается подорванным социальным и идеологическим строем, центр которого находится не где-то в стороне, а центр этот - сам независимый индивид" <6>.

<6> Липовецки Ж. Эра пустоты. СПб., 2001. С. 310.

Но как раз на этой почве и возрастает тотальное насилие и рождается общество, способное выступить против государства ("гражданское общество"). Внутри новой идеологической конфигурации рождается террор как новый вид правления с помощью массового насилия. Само общество создает пространство для действия политической иррациональности в виде применения насилия. "Зловещий характер полного порядка и организации"... существует в атмосфере ожидающего своего часа насилия. Никогда нельзя знать, когда и где в сфере внешней политики или внутреннего размежевания между властями мирное разделение функций будет вытеснено кровавым насилием" <7>.

<7> Мангейм К. Указ. соч. С. 62.

С демократизацией общества насилие не только не ослабевает, но еще и приобретает видимость "государственной мудрости". Политическая активизация масс, втягивающая в политику все большее число социальных групп, реализует макиавеллистскую теорию - политический цинизм высших слоев общества перемещается в его низшие слои (К. Мангейм). Если в иерархизированном обществе цинизм и романтическая ирония были сублимированными формами "замешательства и уклонения души" ("уныние и ирония - характерные признаки "политического романтизма"), принимающими на себя ответственность, то в массовом обществе цинизм превращается в нескрываемую жестокость. Здесь тайное становится явным.

Как заметил Карл Ясперс, для "расчлененной в аппарате массы главное значение имеет фикция равенства". Люди сравнивают себя с другими: то, что есть у другого, я тоже хочу иметь, то, что может другой, мог бы и я. "Тайно господствует зависть, стремление наслаждаться, иметь больше и знать больше" <8>. Масса в целом хочет быть ведомой, но так, чтобы казалось, что ведет она сама, она не хочет быть свободной, но хочет казаться таковой.

<8> Ясперс К. Духовная ситуация времени // Смысл и назначение истории. М., 1991. С. 314.

Еще А. Токвиль подметил странный политический феномен: по мере того как равенство становилось все более полным, оно все более порождало естественные инстинкты, что, в свою очередь, способствовало усилению и централизации государственной власти. Люди хотели быть свободными, чтобы стать равными, и по мере того, как равенство укреплялось с помощью свободы, оно делало эту свободу все менее доступной. Над всеми массами стала возвышаться гигантская охранительная власть... следящая за судьбой каждого в толпе. Власть эта абсолютна, дотошна, справедлива, предусмотрительна и ласкова". При этом власть эта стремится к тому, чтобы сохранить людей в состоянии младенчества, чтобы граждане не думали ни о чем другом, кроме предлагаемом ею. Она делает все менее полезным и редким обращение к свободе выбора, сужает сферу человеческой воли, и равенство полностью подготовило людей к подобному положению вещей, научило мириться с ним и воспринимать его даже как благо <9>. В режиме вождизма масса желает иметь единую, охранительную и всемогущую власть, избранную ею самой. Она хочет сочетания централизации и власти народа (неплохой синоним для этого - "диктатура пролетариата"). Находясь под опекой, масса успокаивает себя тем, что опекунов она выбрала сама: из такой зависимости граждане выходят, как им представляется, только однажды - "в момент избрания своего хозяина", а затем вновь попадают в нее. Но скептикам и этого кажется много. Поскольку избиратели сами не обладают властью, то их выбор не имеет ценности для других. С их точки зрения выборы мало чем отличаются от жребия <10>.

<9> Токвиль А. Демократия в Америке. М., 1992. С. 495 - 497.
<10> См.: Кожев А. Понятие власти. М., 2007. С. 73.

Избиратели в своем большинстве следуют не основанному на знании убеждению, а непроверяемым иллюзиям и неистинным обещаниям. Даже пассивность тех, кто не участвует в выборах, играет большую роль, чем колеблющееся меньшинство. Бюрократия и лидеры господствуют только благодаря случайно сложившейся ситуации. "Борьба за большинство, пользуясь всеми средствами пропаганды, внушения, обмана... является, по-видимому, единственным путем к господству" <11>. Вождь же, который на протяжении своей жизни хочет указывать путь и может принимать решения, появляется только там, где он находит подготовленную почву.

<11> Ясперс К. Указ. соч. С. 346 - 347.

Подсознательная, инстинктивная природа вождя не нуждается в таких типичных актах, как приказы. Подчиняющиеся его харизматическому влиянию не просто послушны ему, они подчеркивают свою "верность". Идея вождизма деформируется, когда руководство подменяется принуждением (Фихте напоминал, что руководить значит придавать конкретной исторической ситуации новую форму, что может сделать только дух, но не сила). Все идеи стремятся к приобретению формы и своему осуществлению. Государство формирует пространство, где идеи обретают форму.

Но идея вождя изменяется при проецировании ее на юридическую сферу. Харизма "выдыхается", сталкиваясь с фиктивной сущностью юридических формаций, там, где действуют бюрократия и инструкции. Однако правовая фиксация и юридическая дисциплина явно необходимы для выражения всего разнообразия человеческих отношений. "Власть, ее орудия, фикции - все имеет свое оправдание, если речь идет о высокой цели общества с его естественной иерархией". Нередко благодаря фиктивному возвышению имеющихся свойств достигались те, которых не было. "Цель должна освящать средства. И при фиктивном предвосхищении реальных событий можно достичь осуществления идеи" <12>. В этом смысл и назначение политических мифов, без которых нельзя обойтись в реальной жизни.

<12> Эмге К.А. Идеи по философии вождизма // Философия вождизма. М., 2006. С. 77.

Целесообразность не обязательно противопоставляется законности. Она формирует другое представление о законе. Суверенная власть, отменяя, приостанавливая или создавая закон, по-настоящему проявляет себя именно в ситуации чрезвычайного. Целеполагание, которое осуществляет власть, открывает новое пространство для правовых построений. Сфера юридического всегда вторична: для того чтобы возник правопорядок, нужен фактический порядок (К. Шмит).

Целесообразность может быть окрашена в сакрализованные тона, когда в качестве символов выдвигаются "законный порядок", "воля народа", "права человека" и т.п. Именно абстрактный характер поставленных целей открывает простор диктаториальным устремлениям. Отвлеченная рациональность доступна массовому сознанию только в форме бессодержательных призывов и лозунгов. Рациональность становится здесь орудием иррационального воздействия и часто непредсказуемого по своим результатам манипулирования.

Со своей стороны, процессы "функциональной рационализации", парализующие способность к индивидуальному суждению и взамен предлагающие наборы стереотипов и готовых "разумных" мнений, ведут к тому, чтобы лишить индивида способности мышления, понимания и ответственности, перенося эти способности на рационализацию ведущих индивидов, лидеров и вождей. Решения принимает все менее широкий круг организаторов и руководителей.

Однако массовое общество содействует иррациональным проявлениям и вспышкам, обеспечивая мощную интеграцию иррациональных возбудителей и влияний, массовизацию влечений, угрожающих уничтожению всей рациональной конструкции, о чем предупреждал Макс Вебер.

Харизма вождя покрыта сакрализованным флером. Ему приписываются качества "гения", способного воздействовать и преобразовывать политическую реальность по собственному усмотрению. Адекватно уловить образ вождя можно, только воспользовавшись романтической перспективой, зыбкой и туманной. Его статус не может быть определенно артикулирован. Его появление на политической арене покрывается сетью мифов и домыслов. Ему приписываются самые противоречивые качества. Он такой же, как все, но совершенно другой.

Харизматический тип авторитарности предполагает независимость вождя от формально-юридической легитимизации. (Этим объясняется факт, что социальную базу такого режима составляют не бюрократически организованная партия с четко артикулированными структурами и статусной иерархией, а "движение" со свойственными ему спонтанными мотивациями.) Контакт с массой должен быть непосредственным, и из всех форм легитимизации наиболее подходящей представляется плебисцит или референдум, санкционирующий уже принятое политическое решение или выбор. Успешная борьба за всеобщее избирательное право, которая проходила в начале XX в. в Европе, создала благоприятные политические условия для роста идеи вождизма и ее институционального оформления.

Поскольку масса не способна сформулировать единое представление или требование, она действует под влиянием иррациональных по сути инстинктов и побуждений. Объединяющие ее лозунги и слоганы формируются небольшой группой идеологов, которые пытаются использовать сложившуюся ситуацию в русле рациональных политических целей. При этом вождь может не участвовать в формировании идейного контекста, он должен только чутко улавливать и выражать импульсивные движения массы, духовно слиться с нею. "Коридоры власти" работают автономно, рождая гипотезы и планы, рисуя картины политической ситуации, в которых желаемое совпадает с действительным, прежде всего на уровне проекта. Особую роль играет здесь возможность доступа к вождю, степень его внушаемости, адекватная готовность массы действовать в предполагаемом направлении.

Вождь и элита располагают эффективным инструментарием нормативного регулирования. Законы, принимаемые в период революционной ломки или государственного переворота, как правило, носят декларативный характер, дающий возможность новым правителям свободно действовать в их рамках, произвольно толкуя нормативные установления. В ситуациях "чрезвычайного положения" (наиболее благоприятных для рождения "суверенной" диктатуры) нормативные акты власти рождаются как бы из ничего, очерчивая рамки чрезвычайной ситуации юридически.

В ситуации политической стабильности установка властей становится, естественно, консервативной. Лозунгом становится принцип законности, которая теряет свой первоначальный динамизм, тяготея к опоре на кодификацию или устойчивую систему прецедентов. Вождь, для которого в переходной ситуации не существовало никаких рамочных ограничений и политическая воля ломала старую систему норм, теперь позиционирует себя как первого и верного слугу закона: чрезмерное обилие часто противоречащих друг другу актов свидетельствует о стремлении к "замораживанию" политической ситуации, но отнюдь не о возрастании уровня законности.

Сущность диктатуры есть решение. Оно переводит во второй план процедуры демократического обсуждения и идею представительства. Самодостаточность властного решения, суверенность власти делают "чрезвычайную ситуацию" нормальным и длящимся состоянием, политической рутиной. Правовые нормы приобретают организационно-технический характер, из них уходят первоначальные пафос и идея. Релятивизм, которым проникается Конституция, позволяет достаточно широко толковать ее прежде казавшиеся определенными и неизменными принципы. При этом, как заметил К. Шмит, сердцевина демократического принципа, как утверждения тождества закона и народной воли, сохраняется. Демократические аргументы основываются на ряде тождеств, которые должны восприниматься как реальность: тождества правящих и управляемых, господина и подданных, субъекта и объекта государственного авторитета и т.п. Диктатура в этом смысле не является противоположностью демократии. Под властью диктатора может господствовать демократическое тождество "воля народа является основополагающей", однако средства образовывать такую волю находятся в руках политической власти, которая сама должна порождаться этой волей <13>. Принимая политическую ответственность на себя, вождь "только и делает народ народом, создавая подлинное народное сообщество". Авторитарная диалектика настаивает на подобном отожествлении, снижая значимость промежуточных структур - народного представительства и гражданского общества. Такая установка подкрепляется мнением о том, что "народ стоит выше государства", вождь принадлежит не государству, а народу.

<13> Шмит К. Духовно-историческое положение парламентаризма // Политическая теология. М., 2000. С. 176.

Харизма предполагает наделение вождя особыми героическими качествами. Ему приписываются способность и умение управлять и решать трудные задачи. Сакрализация его образа необходима для того, чтобы представить вождя стоящим над борьбой разнообразных групп, партий и индивидов. Он "парит" над схваткой, будучи поддержанным некоей трансцендентной силой. Харизма всегда предполагает наличие магических свойств у вождя.

Господство самой массы действенно лишь постольку, поскольку "отдельный индивид поясняет ей, чего она хочет, и выступает в своих действиях от ее имени" <14>.

<14> Ясперс К. Указ. соч. С. 333.

Статус не делает вождя. Общество, находящееся в переходном состоянии постреволюции, кризиса или войны, нуждается в лидере, для которого официальный статус будет уже вторичным. Вождизм создает проблемы для устоявшихся властных структур, подчас даже высшая государственная должность кажется недостаточно высокой для активно восходящего к власти лидера. В античном мире статус диктатора был чрезвычайным и временным, в современных обществах диктатура принимает характер иллегальности, выходя за правовые рамки, ставшие привычными в условиях либеральной демократии. Вождизм как система, не совпадающая с диктатурой (диктатор не всегда вождь, но вождь всегда "диктатор"), своим преимуществом имеет неформальное и сверхлегальное властное пространство.

Вождизм есть порождение массового и "машинного" общества. Рожденный на фоне его демократического развития, он питается противоречивыми тенденциями, свойственными этому обществу, - тяготением к централизации и олигархии одновременно. Формирующийся в этой ситуации психотип массового человека нуждается, в качестве компенсатора собственных комплексов, в образе "сверхчеловека", способного устранить пороки и навести порядок в мире. Образ отнюдь не новый. Но ведь и политическая мифология подсказывает нам, что все в мире повторяется. И человек массы живет в постоянном ожидании настоящего вождя.