Мудрый Юрист

"Государю хотети добра во всем": присяга подданных московскому царю (начало XVII в.)

Савченко Дмитрий Александрович, кандидат юридических наук, кафедра теории и истории государства и права Новосибирского государственного университета экономики и управления.

Статья посвящена изучению правовой системы Московского царства начала XVII в. Исследуется правовая природа религиозной присяги царю населения Московского государства. На основе анализа текстов крестоцеловальных записей конца XVI - начала XVII в. определены их виды и функции. Крестоцеловальные записи рассмотрены как публично-правовое средство воздействия на волю и сознание населения страны. Дана характеристика государственно-правового, уголовно-правового и процессуального значения обязательств, закрепленных в крестоцеловальных записях, последствия их невыполнения (лишение божией милости, проклятие от церкви, казни и наказания от государя). Выделены виды "крестных" преступлений, в которых проявлялись нарушения крестного целования. Наиболее подробно проанализировано обязательство "не хотеть лиха" царю, а также обязанность доносить о ставшем известным преступлении. Дана оценка крестного целования как средства предупреждения посягательств на основы политического строя Московского государства и личность царя.

Ключевые слова: Московское царство, правовая система, присяга, крестоцеловальная запись, "крестное" преступление, предупредительная роль присяги, наказание, лихое умышление, ведовство, обязанность доноса.

"To wish the Tsar good in everything": the pledge of the nationals to the moscow tsar (early XVII century)

D.A. Savchenko

Savchenko Dmitriy Aleksandrovich - PhD in Law, Department of Theory and History of State and Law of the Novosibirsk State University of Economics and Management.

The article is devoted to the studies of the legal system of the Moscow kingdom in early XVII century. The author studies legal nature of the religious pledge to the tsar of the people of the Moscow kingdom. Based upon the analysis of the text of cross-kissing writs of late XVI - early XVII centuries, the author defines their types and functions. The cross-kissing writs are regarded as public legal means of influence on will and conscience of the people of the state. The author provides characteristic features of state legal means, criminal legal means and procedural means, as provided for in the cross-kissing writs, as well as consequences for non-compliance with the obligations (loss of mercy of God, church damnation, capital punishments and other types of punishment by the king). The article singles out the types of "cross" crimes, which included violations of the "cross-kissing" pledge. The author provides most detailed analysis of the obligation "not to wish evil" to the king, and the obligation to inform against the crime, of which one got to know. The author evaluates the "cross-kissing" as means of prevention of encroachments upon the bases of political regime of the Moscow state and king himself.

Key words: Moscow kingdom, legal system, pledge, cross-kissing writ, "cross" crime, preventive role of pledge, punishments, evil intention, witchcraft, obligation to inform against a crime.

  1. К началу XVII в. Россия представляла собой крупное самостоятельное государство. По форме правления оно являлось сословно-представительной монархией, в которой заметную роль играла Боярская дума и Земские соборы. С точки зрения государственного устройства под властью московского царя находились бывшие земли большинства русских великих и удельных княжеств, а также Новгорода и Пскова. Кроме того, его владения охватывали территории прежних Казанского и Астраханского ханств и некоторые другие территории. По своему политическому режиму Московское государство представляло собой православное царство, в котором огромная роль принадлежала христианской церкви восточного (греческого) толка с собственным патриархом.

Правовая система Московского царства начала XVII в. носила сложный характер. Ее материальным источником являлись сложившиеся феодальные экономические отношения, породившие вытекавшие из них социальные связи, а также интересы и потребности основных общественных групп. Идеологическим источником правовой системы было господствующее религиозно-правовое сознание, находившее отражение в официальных, получивших государственное одобрение и поддержку религиозных и политических воззрениях. Юридические источники московского права рассматриваемого периода имели в основном неформальный характер. Основным источником права в конечном итоге являлось волеизъявление царя и его ближайшего окружения.

В то же время это волеизъявление все же имело некоторые внешние регуляторы. Их роль играли, с одной стороны, предписания, обладающие религиозным авторитетом, а с другой стороны, обычаи и прецеденты, авторитет которых был обусловлен их древностью и повторяемостью ("старина").

Важнейшим публично-правовым средством воздействия на сознание и волю населения Московского государства конца XVI - начала XVII в. было крестное целование - религиозная присяга подданных на верность царю <1>. Тексты крестоцеловальных записей отражают многие характерные черты политической, идеологической, религиозной и юридической жизни страны. К сожалению, до настоящего времени они почти не подвергались углубленному юридическому анализу <2> и остаются малоизвестными многим правоведам. В то же время анализ государственно-правового, а также уголовно-правового и процессуального аспектов крестоцеловальных записей позволяет дополнить наши знания о религиозно-правовой системе Московского царства вообще и применявшихся тогда мерах защиты основ политического строя в частности.

<1> Савченко Д.А. Правовое значение крестоцеловальных записей конца XVI - начала XVII в. // Правовые проблемы укрепления российской государственности. Ч. 25. Томск, 2005. С. 62 - 66.
<2> Одним из немногих исключений является работа Г.Г. Тельберга (Очерки политического суда и политических преступлений в Московском государстве XVII в. М., 1912). Его обращение к крестоцеловальным записям позволило сделать ряд важных наблюдений и выводов.
  1. Институт присяги подданных на верность царю носил сложный характер. Он включал, с одной стороны, всеобщую присягу, которую должно было приносить все население, "люди всякого звания", и, с другой стороны, присягу представителей отдельных социальных групп с учетом особенностей возлагаемых на них обязанностей.

Всеобщая присяга закрепляла признание человеком царя в качестве своего государя и вытекающую из этого обязанность "Царю... служити и прямити и добра хотети во всем вправду, безо всякия хитрости...". Даваемая каждым подданным такая присяга была призвана гарантировать устойчивость и безопасность системы государственной власти, укрепить ее легитимность. После пресечения династии Рюриковичей и перехода к выборам царя это стало особенно необходимо.

Отсутствие наследственного фактора в обосновании прав на верховную власть (отсутствие "природного царя") вызвало усиление значения иных факторов, прежде всего религиозного. Избрание царя трактовалось как волеизъявление Божие: "...всесильный, в Троице славимый, Бог наш... милость Свою показал, объявил Государя на Московское государство" <3>. Присяга на верность царю носила характер религиозной клятвы, нерушимость которой обеспечивалась угрозой возмездия от Бога. Она рассматривалась в качестве важнейшего средства предупреждения посягательств на основы политического строя Московского государства и его безопасности.

<3> Памятники истории Смутного времени. М., 1909. С. 16.

Религиозную клятву верности московскому царю приносили как православные христиане, так и представители иных религий.

Для христиан присяга "оформлялась и закреплялась" публичным целованием креста в соборной церкви. Для "татар и всяких ясачных людей" она проявлялась в так называемой шерти, даваемой на Коране, с соблюдением определенных ритуалов <4> в том, что "им быти под государевою... высокою рукою на веки неотступным".

<4> Так, в отписке из Тобольска в Кецкий острог о восшествии на престол В. Шуйского в 1606 г. предписывалось: "А как, господине, учнешь ясачных людей к шерти приводити и ты б в те поры велел над ними держати сабли, а прочетчи запись, велел встыкати на нож и давати им в рот по кусу хлеба с ножа, а после того велел бы еси их поити и кормити по государеву указу". См.: Акты времени правления царя Василия Шуйского. 19 мая 1606 г. - 17 июля 1610 г. М., 1914. С. 66.

Отказ от крестного целования или "шерти" рассматривался как явное неповиновение воле Бога, влекущее божие возмездие. Массовый отказ от присяги, например, жителей города или волости давал основание для применения карательных мер военного характера. Так, в государевом наказе о приведении к присяге на верность мордвы Чебоксарского уезда от 1 января 1609 г. говорилось: "А в коих волостех не учнут шертовать... те волости воевать, черемису и татар побивать и жен их и детей в полон имать и животы грабить и деревни жечь" <5>.

<5> Там же. С. 359.

Содержание присяги, закрепляемое в тексте крестоцеловальных записей, определялось в Москве при первом "целовании креста" государю. Текст записи централизованно распространялся по всей стране в качестве приложения к грамоте о восшествии царя на престол. Необходимости точного соответствия присяги на местах московскому тексту записи придавалось особое значение. В царской грамоте подчеркивалось требование: "...целовали б естя наш крест по той записи, по которой целовали бояре и вся земля". В тех случаях, когда размножение грамоты доверялось местным властям, особо предписывалось делать это, "списав слово в слово" <6>.

<6> См.: Памятники истории Смутного времени. М., 1909. С. 18. Акты времени междуцарствия (1610 г. 17 июля - 1613 г.). М., 1915. С. 3.

Крестоцеловальные записи XVII в., как отмечал Г.Г. Тельберг, "в противоположность записям предшествующего века, представляют собой не индивидуальное обещание верности, а общую формулу верноподданнической присяги" <7>. Закрепленные в записях обязательства населения играли не только важную государственно-правовую роль средства фиксации отношений подданства между человеком и царем как его государем. Они имели также серьезное уголовно-правовое и уголовно-процессуальное значение.

<7> Тельберг Г.Г. Очерки политического суда и политических преступлений в Московском государстве XVII в. М., 1912. С. 71.

С уголовно-правовой точки зрения текст крестоцеловальных записей являлся средством формального закрепления и доведения до населения содержания тех запретов, которые были установлены государством и церковью в целях обеспечения безопасности политического строя. Их соблюдение обеспечивалось угрозой неблагоприятных последствий, исходящих от бога, церкви и государства.

Неблагоприятные последствия религиозного характера прямо указывались в текстах подкрестных записей 1598 и 1605 гг. Так, в записи 1598 г. говорилось: "А не учну яз Государю своему... и его Царевне, и их детем, Государем своим, по сему крестному целованью служити и прямити, или какое что лихо сделаю мимо се крестное целование, и не буди на мне Божья милость... и не буди на мне благословения святейшего Патриарха... и Митрополитов, и Архиепископов, и Епископов, и Архимандритов, и всего освященного вселенского собора" <8>. В записях последующего периода лишение милости божией и церковного благословения как последствие нарушения запретов прямо не упоминается, но, безусловно, подразумевается. Как подразумеваются и последствия, исходящие от государства. Судьба человека, нарушившего крестное целование государю и лишенного в связи с этим церковного благословения, полностью зависела от воли царя и его окружения. В соответствии со сложившимися обычаями к виновному могли быть применены любые казни и наказания, которые в каждом конкретном случае признавались верховной властью наиболее целесообразными, вплоть до лишения жизни.

<8> Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи археографической экспедицией Императорской академии наук. СПб., 1836. Т. 2. N 10. С. 60.

Таким образом, нарушение запретов, указанных в крестоцеловальной записи, влекло за собой уголовную по своей правовой природе ответственность. Ее содержание с точки зрения правосознания людей начала XVII в. включало три вида лишений: лишение божьей милости, лишение церковного благословения, сопровождающееся проклятием "преслушника" <9>, а также казни и наказания от государя. Сами запреты, закрепленные в крестоцеловальной записи, в силу характера обеспечивающих их санкций и с учетом религиозной природы Московской правовой системы, также могут быть оценены как уголовно-правовые. Их нарушение расценивалось как особый вид преступлений - "крестные преступления".

<9> Так, в грамоте об избрании царем Бориса Годунова предписывалось: "И вам Государевым богомолцом... на того преступника, кто учнет супротивлятися царской власти и повелению, положити на такого клятву и неблагословение ваше святительское, по сей утверженной грамоте..."; см.: Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи археографической экспедицией Императорской академии наук. СПб., 1836. Т. 2. N 7. С. 39.

Выражение "совершить что-либо, "преступя крестное целование", а также понятие "крестное преступление" получают широкое распространение в документах периода Смуты XVII. Так, в отписке из Вятки в Пермь о смуте в Яранске от 11 апреля 1609 г. говорилось, что "дьячек Павлик Мокеев... вору хреста не целовал, а государю царю... Василью Ивановичу... крестного целования не преступил и... государю во всем прямил" <10>. А в окружной грамоте Дмитрия Пожарского от июня 1612 г. указывалось: "Князь Дмитрий Трубецкой, да Иван Заруцкой, и атаманы и козаки... преступя всемирное крестное целованье... и умысля воровством, целовали крест вору, который во Пскове, имянуя его Дмитрием... да Марине и сыну ея". И далее: "Они своровали, целовали крест Псковскому вору..." <11>.

<10> Акты времени правления царя Василия Шуйского 19 мая 1606 г. - 17 июня 1610 г. М., 1914. С. 35.
<11> Памятники истории Смутного времени. М., 1909. С. 99, 101.

Наконец, в грамоте от находившихся в Москве бояр от января 1612 г. прямо говорится о "крестном преступлении к Государю", за которое виновные подвергаются божьему возмездию: "Которои был болшои завотца Прокофеи Ляпунов... и того те воры, которые с ним были в том воровском заводе, Ивашка Заруцкой с товарыщи убили, и тело его держали собакам на снеденье на площеди три дни, и вы видите, за его к Государю крестное преступленье и за зачатие невинные Крестьянские крови, какову месть ему Бог воздал по его делом, от егож воровских товарыщей..." И далее: "А полские и Литовские люди, видя ваше от Государя преступленье и ко Государю непокоренье, так же городы все пустошат и воюют... И всем пограничным Государем в посмех мы и в позор и в укоризну стали, и как можем терпети, видя такому великому и преславному Московскому Государьству от воров разоренье? А все то вами и вашим непокорством и крестным преступленьем" <12>. Как видим, "крестное преступленье" по своей социально-политической сущности расценивается не просто как греховное, а, прежде всего, как антигосударственное деяние, создающее угрозу как государю, так и всему государству <13>.

<12> Там же. С. 86, 88.
<13> Не случайно в вышеупомянутой грамоте из Москвы 1612 г. бояре, призывая к восстановлению государственного порядка, указывают: "И вам, братье нашеи единокровнои, надобе памятовати Бога и души свои и Государьское крестное целованье и свое отечество..." // Там же. С. 87.

Это дает основание полагать, что в московской религиозно-правовой системе начала XVII в. сложилось понятие "крестного" (государственного) преступления ("к Государю крестное преступленье", "от Государя преступленье"). Оно охватывало ставшие достаточно массовыми случаи нарушения присяги на верность государю, влекущие, по представлениям того времени, возмездие от бога. Указанные деяния нередко обозначаются так же как "измена" (в широком смысле слова), а лица, их совершающие, характеризуются как "государевы изменники".

  1. Тексты крестоцеловальных записей, излагая содержание возлагаемых на подданных запретов, в специфической казуистичной форме давали общую характеристику составов "крестных" преступлений. Анализ записей позволяет выявить сложившиеся к началу XVII в. в Московском государстве представления о системе этих посягательств.

Впервые в наиболее полной форме содержание уголовно-правовых запретов, призванных обеспечивать неприкосновенность основ политического строя и безопасность государства, было закреплено в подкрестной записи 1598 г. <14>. Анализ этой записи показывает, что в ней нашли отражение шесть видов преступлений - "лихих дел" против государя <15>.

<14> См.: Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи археографической экспедицией Императорской академии наук. СПб., 1836. Т. 2. N 10. С. 57 - 60.
<15> Подробнее см.: Савченко Д.А. Ответственность за государственные преступления в Московском царстве первой половины XVII в. Новосибирск, 2013. С. 22 - 41.

Первые два заключались в непосредственном посягательстве на личность царя, царицы и царевичей, их жизнь, здоровье, душевную и физическую неприкосновенность, а также в посягательстве на их право быть государями и "подыскание" другого царя.

Третий и четвертый виды преступлений были связаны с нарушением обязанности "служити и прямити Государю". Они заключались в групповых посягательствах (бунтах) против царя, царицы и царевичей и их "ближних людей", а также в "отъезде" от государя. Именно эти деяния в записи 1598 г. характеризуются как измена в узком смысле слова.

Наконец, пятый и шестой виды преступлений, упомянутых в подкрестной записи 1598 г., заключались в посягательствах на интересы государственной службы и правосудия. Подданный присягал, "будучи у его государева дела, делати всякие дела в правду, по дружбе никому не норовити, а по недружбе ни кому не мьстити". Подобное же обязательство <16> касалось участия в "повальном обыске", то есть тех случаев, когда "Государь... пришлет к нам в город кого, обыскивать про свои государевы и про земские про которые дела, и про разбои, и про татбу, и про убийство, и про пожегу, и про исцовы иски, и про которые дела нибудь, и мне про те дела сказывать правду".

<16> "Другу не дружити, а недругу не мстити, и не затеяти ни на кого... по дружбе татей и разбойников и душегубцов и всяких лихих людей не укрывати и добрыми людми не называти, а добрых людей по недружбе розбою и татбы и всяких лихих дел в обысках взводити... и разбойных и татиных дел, по дружбе, в грабежные дела не сказывати, а грабежев, по недружбе, в розбойные дела не сказывати, и посулов и поминков от того ни у кого не имати ни чего... не утаити мне никоторыми делы". Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи археографической экспедицией Императорской академии наук. СПб., 1836. Т. 2. N 10. С. 60.

Как уже отмечалось, наряду со всеобщей присягой, представители отдельных социальных групп принимали присягу специальную. Сохранившиеся свидетельства показывают, что содержащиеся в специальных присягах запреты касались в основном преступлений против интересов службы и правосудия. Как писал Н.М. Карамзин, сверх предписаний всеобщей присяги Борису Годунову "Бояре, чиновники Думные и Посольские обязывались быть скромными в делах и тайнах государственных, судии не кривить душой в тяжбах, казначеи не корыстоваться Царским достоянием, Дьяки не лихоимствовать" <17>. Показательно, что среди других должностных преступлений мы видим и разглашение государственной тайны. Именно в специальных присягах 1598 г. государственная тайна, пожалуй, впервые в русских документах, обозначена как относительно самостоятельная ценность, требующая специальной защиты. Показателен и круг возможных субъектов разглашения - это люди, несущие службу в высших государственных органах (бояре, чиновники думные) и органах внешних сношений (чиновники посольские).

<17> См.: Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. XI. СПб., 1824. С. 7 - 9.

Текст всеобщей подкрестной записи 1605 г. не включил упоминания о преступлениях против интересов государственной службы и правосудия. Соответствующие обязательства сохранялись в специальных присягах, принимаемых теми подданными, которые призывались к исполнению обязанностей службы государю и участия в "повальном обыске". В системе "крестных" преступлений запись 1605 г. сохранила только первые четыре вида посягательств. Именно они в последующие годы с разной степенью полноты находили отражение во всеобщих крестоцеловальных записях, тексты которых отражали особенности политической обстановки соответствующего исторического периода.

  1. Все подкрестные записи на верность конкретному царю, в отличие от записей об избрании царя в будущем, в первую очередь были направлены на предупреждение посягательств на личность государей, к которым относились царь, царица, а также царевичи и царевны. Поэтому первый из указываемых в записях запрет непосредственно касался обязательства "Государю своему, Царю... и его Царице, и их детем... хотети добра во всем в правду, безо всякия хитрости". Он был направлен на предотвращение тех видов "крестных" преступлений, которые в общественном сознании того времени расценивались как наиболее опасные посягательства.

Прежде всего, об этом говорится в подкрестной записи 1598 г., по которой присягающий обязуется "лиха мне Государю... и его Царице, и их детем, Государем своим... не хотети ни в чем никакого, ни мыслити, ни думати, ни делати ни которыми делы, ни которою хитростию...". В силу этого уже само по себе желание ("хотение") какого-либо "лиха" государю, сама мысль (умысел) о том, чтобы ему было причинено "зло", расценивались как нарушение "крестного целования" и влекли соответствующие последствия. Еще более рельефно положение о запрете в данном случае именно "голого умысла" на жизнь, физическое и душевное здоровье и благополучие государя проявляется в соответствующих местах записей 1605 и 1606 гг. Здесь не упоминается запрет "ни делати" лиха, а предписывается "лиха... не хотети никакого" (1605 г.) и "лиха... никакова не хотети, ни мыслити, ни думати" (1606 г.) <18>.

<18> Такая же формула включена и в текст записи 1610 г.; см.: Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи археографической экспедицией Императорской академии наук. СПб., 1836. Т. 2. N 164. С. 280.

Наряду с общим запретом "лихого умышления" на государя, в подкрестных записях упоминаются и конкретные деяния, представляющие угрозу для жизни, здоровья, благополучия царя, царицы, царевича и царевны. С.Е. Князьков обоснованно подметил, что в соответствующих положениях была "в какой-то степени обобщена" судебная практика XVI - начала XVII в. <19>. Общая формула присяги в этой части выглядела в записях 1598, 1605 и 1606 гг. следующим образом: "Над Государем своим... в естве и в питье, ни в платье, ни в ином ни в чем лиха никакого не учинити и не испортити, и зелья лихого и коренья не давати..." Уже в более обобщенной форме это правило в 1613 г. закреплялось в крестоцеловальной записи, по которой присягали белозерцы на верность царю Михаилу Федоровичу: "На государя никакой порчи не заводить и тем злым делом не умышлять и о том ни с кем не думати" <20>.

<19> Князьков С.Е. О квалификации политических преступлений конца XVI - начала XVII в. // Реализм исторического мышления. Проблемы отечественной истории периода феодализма. М., 1991. С. 123.
<20> Цит. по: Тельберг Г.Г. Указ. соч. С. 68.

Характеризуя отраженные в записях возможные посягательства на личность государя, Г.Г. Тельберг отмечал, что их объектом признается не только жизнь представителя верховной власти, но его "здоровье" вообще. "Московский законодатель... предвидел не увечья и побои, объектом которых едва ли могла стать личность великого государя, а главным образом умысел навести на него неизлечимую болезнь, "испортить его всякой злой порчей", как говорили и верили в Москве, или же "приворожить и счаровать", т.е. завладеть его духовной самостоятельностью для разнообразных и таинственных расчетов" <21>.

<21> Там же. С. 63.

Г.Г. Тельберг полагал, что "из сопоставления подкрестных записей... и дошедших до нас следов судебной практики по этим делам мы можем восстановить колоритную бытовую черту посягательств на государево здоровье в московские времена: умысел в этом преступлении был по преимуществу умыслом "волшебным", и средством для реализации его, по взгляду действующего субъекта, должны были служить зелья, коренья, волхвования и иные способы "порчи".

Если под "зельем лихим" можно разуметь отравление, которое по неуловимости следов внушало почти суеверный ужас людям XVII в., то обязательство "не испортить" прямо указывает на средства "волшебные" <22>.

<22> Там же. С. 68.

В то же время обращает на себя внимание то обстоятельство, что специальный состав "ведовства" выделялся только в подкрестной записи 1598 г. В ней предписывалось "Государя... на следу всяким ведовским мечтанием не испортити, ни ведовством по ветру никакого лиха не насылати и следу не выимати... а как Государь... куды поедут или куды пойдут, и мне следу волшеством не выимати и всяким злым умышленьем и волшеством не умышляти и не делати". Эта, по словам С.Е. Князькова, "формула о недопустимости порчи государя с помощью ведовства" <23> в последующих крестоцеловальных записях не встречается. "Бытование упомянутых формул полностью соответствует судебной практике конца XVI - начала XVII в., когда обвинение в колдовстве служило средством борьбы царя Бориса Федоровича с группировками знати (процессы Романовых, И.И. Шуйского) <24>.

<23> См.: Князьков С.Е. Указ. соч. С. 124.
<24> Там же.

После Бориса Годунова власти не сочли нужным выделять "ведовское мечтание", "ведовство по ветру" и "выемку следа" в качестве особых форм посягательства на государя. И хотя ведовство и волшебство по-прежнему рассматривались как достаточно реальная угроза для государя, тексты крестоцеловальных записей основной упор делали на более осязаемых формах ее проявления: "лихо" и "порча" через "ество", "питье", "платье", "зелье лихое", "коренья". Сокращение формул крестоцеловальных записей в этой части можно расценивать как стремление ограничить необоснованные с точки зрения меняющегося правосознания начала XVII в. репрессии, имевшие место при царе Борисе.

В то же время в подкрестных записях 1598, 1605 и 1606 гг. неизменно сохранялись положения, направленные на недопущение сговора нескольких лиц, направленного на "учинение лиха" и "порчи" государя. В наиболее развернутой форме они были закреплены в записи 1598 г.: "Учнет кто говорити, чтоб мне над Государем своим... какое лихо кто похочет учинити, или кто похочет портити, и мне того человека никакого не слушати и зелья лихого и коренья у того человека не имати; да и людей своих с ведовством да и со всяким лихим зельем и с кореньем не посылати и ведунов и ведуней не добывати на государьское... на всякое лихо". Записи 1605 и 1606 гг., исключив специальное упоминание о ведовстве, сохранили общее требование "того человека не слушати и зелья лихого и коренья у того человека не имати". Наконец, в записи 1613 г. соответствующий запрет получает еще более обобщенное выражение - "о том ни с кем не думати" <25>.

<25> "Подкрестные записи не забывают членов царствующего дома, как объектов преступного умысла... В подкрестной записи белозерцев от 1613 г. присягающие дают обещание: "На государя и на царицу и на царских детей дурна никакого, порчи, зелья и злого коренья не заводить и тем злым делом не промышлять и о том ни с кем не думати". Цит. по: Тельберг Г.Г. Указ. соч. С. 102.

Как видим, формулировки закрепляемых в крестоцеловальных записях запретов постепенно изменяются от казуистических к более обобщенным, отражающим более широкий круг конкретных ситуаций.

Наряду с вопросами соучастия в посягательстве на государя в крестоцеловальных записях заметное место занимает регламентация ситуаций прикосновенности к подобным преступлениям. Так, в записи 1598 г. была закреплена обязанность "поймать и привести к Государю своему" того, кто "про такое злое дело учнет думати и умышляти на Государево... на всякое лихо, или кто похочет Государя... кореньем или лихим зельем и волшеством испортити". При отсутствии возможности поймать злоумышленника необходимо было "про того сказати Государю своему... или его бояром или ближним людем". Наряду с предписанием активных действий, запись 1598 г. включала и соответствующий запрет: "не утаити мне того ни которыми делы, ни которою хитростию", который подразумевал, вероятно, как недонесение, так и укрывательство злоумышленника <26>.

<26> В записи 1598 г. была указана и не встречающаяся в последующем специальная обязанность "не утаити" про ставшее известным "ведовское дело"; см.: Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи археографической экспедицией Императорской академии наук. СПб., 1836. Т. 2. N 10. С. 59.

В записи 1598 г. указывались и источники той информации, о которой необходимо было "доносить до Государя". Они трактовались достаточно широко: "А у кого уведаю, или с стороны услышу у какого человека нибудь, кто про такое злое дело учнет думати..." Таким образом, обязанность поимки или доноса возникала во всех случаях, когда человек непосредственно или опосредованно узнавал не только о действиях или словах, но даже о чьих-то мыслях, связанных со "злым делом" против государя.

Показательно, что в крестоцеловальной записи 1605 г. на верность Лжедмитрию, пришедшему к власти на волне критики установленных Б. Годуновым порядков, обязанность доноса о злоумышлении против государя не указывалась. В то же время уже в 1606 г., после свержения и убийства Лжедмитрия в результате восстания, подготовка и осуществление которого для царя оказались полной неожиданностью, в подкрестной записи на верность В. Шуйскому вновь было закреплено требование "поймав того человека сказати про него Государю или его ближним людем; а будет за которыми мерами поймать не случится, и мне про того человека тотчас сказати Государю". Правда, источник информации здесь предполагался уже более определенный - "кто мне учнет о каком лихе говорити на них Государей", хотя на практике он трактовался столь же широко, как и при Б. Годунове.

При этом конкретное содержание мотива злоумышления на государя не имело значения для его характеристики как "крестного" преступления. Ведь сакрализованная фигура царя сама по себе требовала защиты от любых посягательств.

Таким образом, крестоцеловальные записи играли в религиозно-правовой системе Московского государства важную роль. Они были мощным средством воздействия на волю и сознание населения, закрепляли обязательства населения перед царем и неблагоприятные последствия при их неисполнении, обеспечивали предупреждение посягательств на основы политического строя вообще и на личность государя в частности.

Библиография:

  1. Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи археографической экспедицией Императорской академии наук. СПб., 1836. 410 с.
  2. Акты времени междуцарствия (1610 г. 17 июля - 1613 г.). М., 1915. 240 с.
  3. Акты времени правления царя Василия Шуйского. 19 мая 1606 г. - 17 июля 1610 г. М., 1914. XVIII. 421 с.
  4. Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. XI. СПб., 1824. 477 с.
  5. Князьков С.Е. О квалификации политических преступлений конца XVI - начала XVII в. // Реализм исторического мышления. Проблемы отечественной истории периода феодализма. М., 1991. С. 123 - 124.
  6. Памятники истории Смутного времени. М., 1909. 104 с.
  7. Савченко Д.А. Правовое значение крестоцеловальных записей конца XVI - начала XVII в. // Правовые проблемы укрепления российской государственности. Ч. 25. Томск, 2005. С. 62 - 66.
  8. Савченко Д.А. Ответственность за государственные преступления в Московском царстве первой половины XVII в. Новосибирск, 2013. 147 с.
  9. Тельберг Г.Г. Очерки политического суда и политических преступлений в Московском государстве XVII в. М., 1912. 342 с.
  10. Kollmann Nancy Shields. Crime and punishment in early modern Russia. Cambridge, 2012. 488 p.
  11. Луковская Д.И., Соловьев А.А. Правовая система: деятельностно-интегративный подход // Право и политика. 2011. N 10. С. 1612 - 1618.

References (transliteration):

  1. Akty, sobrannye v bibliotekah i arhivah Rossiyskoy imperii arheograficheskoy ekspediciey Imperatorskoy akademii nauk. SPb., 1836. 410 s.
  2. Akty vremeni mezhducarstviya (1610 g. 17 iyulya - 1613 g.). M., 1915. 240 s.
  3. Akty vremeni pravleniya carya Vasiliya Shuyskogo. 19 maya 1606 g. - 17 iyulya 1610 g. M., 1914. 421 s.
  4. Karamzin N.M. Istoriya gosudarstva Rossiyskogo. T. XI. SPb., 1824. 477 s.
  5. Knyaz'kov S.E. O kvalifikacii politicheskih prestupleniy konca XVI - nachala XVII v. // Realizm istoricheskogo myshleniya. Problemy otechestvennoy istorii perioda feodalizma. M., 1991. S. 123 - 124.
  6. Pamyatniki istorii Smutnogo vremeni. M., 1909. 104 s.
  7. Savchenko D.A. Pravovoe znachenie krestoceloval'nyh zapisey konca XVI - nachala XVII v. // Pravovye problemy ukrepleniya rossiyskoy gosudarstvennosti. Ch. 25. Tomsk, 2005. S. 62 - 66.
  8. Savchenko D.A. Otvetstvennost' za gosudarstvennye prestupleniya v Moskovskom carstve pervoy poloviny XVII veka. Novosibirsk, 2013. 147 s.
  9. Tel'berg G.G. Ocherki politicheskogo suda i politicheskih prestupleniy v Moskovskom gosudarstve XVII veka. M., 1912. 342 s.
  10. Kollmann Nancy Shields. Crime and punishment in early modern Russia. Cambridge, 2012. 488 p.
  11. Lukovskaya D.I., Solov'ev A.A. Pravovaya sistema: deyatel'nostno-integrativnyy podhod // Pravo i politika. 2011. N 10. C. 1612 - 1618.