Мудрый Юрист

Функционирование советского репрессивного аппарата на оккупированной территории в годы великой отечественной войны (1941 - 1944 гг.) *

<*> Komarov D.E. Functioning of soviet repressive mechanism on the occupied territory during the Great Patriotic war (1941 - 1944).

Комаров Дмитрий Евгеньевич, заместитель директора Филиала ФГОУ "Московский государственный университет технологий и управления" в г. Вязьме, доктор исторических наук, профессор.

В статье рассматривается вопрос об одном из главных направлений партизанской борьбы, сконцентрированном на борьбе с предателями и изменниками. Фиксируется внимание на имевших место фактах нарушения законности и превышения власти в отношении лиц, пошедших на контакт с оккупантами. Делается вывод о том, что борьба против коллаборантов на оккупированной территории проводилась на основе традиционных для тоталитарной системы методов.

Ключевые слова: Великая Отечественная война, партизаны, репрессии.

The reasons of skilled staff employment crisis developed in the low and medium levels of regional power structures are in the focus of this article. The special attention is paid to Smolensk region territories freed from the enemy's occupation. The reasons of crisis phenomena and functioning of regional structures in the purpose of their correction are being analyzed.

Key words: Great Patriotic war, the guerrillas, repression.

В общественном сознании и отчасти в науке в последнее время утвердился тезис о том, что с началом Великой Отечественной войны репрессивная политика сталинизма в определенной степени ослабла. Доказательством этого являются многочисленные факты, среди которых чаще всего упоминаются следующие: прекращение судебного преследования в отношении ранее репрессированного командного состава РККА (несколько сотен офицеров было выпущено из застенков); прекращение показательных процессов, ослабление гонений на Русскую Православную Церковь и т.д. В представленной статье анализируется данное утверждение в отношении государственной политики, проводимой советской властью применительно к гражданам, оказавшимся на территории, временно оккупированной захватчиками.

Оккупация нацистской Германией и ее союзниками значительных территорий Советского Союза отнюдь не означает, что советская система в захваченных районах была полностью уничтожена. В этих районах на протяжении практически всего периода оккупации действовали отдельные ее элементы. В первую очередь они были представлены подпольными комитетами партии (различных уровней) и партизанскими отрядами. В годы оккупации в Смоленской области действовали 26 подпольных райкомов и горкомов партии и около 60 партизанских отрядов. В Ленинградской области на начало 1943 г. действовало 60 партизанских отрядов и групп, Калининской - 40, Орловской - 86 <1>. Анализ развития партизанского движения дает основание утверждать, что партизаны не просто вели военную, разведывательную и агитационную деятельность, - они являлись важным инструментом советской власти на оккупированной территории. Одной из важнейших общегосударственных задач этого критического периода отечественной истории являлась задача недопущения сближения местного населения с захватчиками и срыв планов использования экономического потенциала оккупированных территорий.

<1> История партизанского движения в Российской Федерации в годы Великой Отечественной войны 1941 - 1945. М., 2001. С. 169.

Отказ населения от борьбы, лояльность к оккупантам и сотрудничество с ними в пределах территорий, где до войны проживало более 70 млн. человек, выплавлялся 71% всего чугуна, собиралось 52% зерновых и т.д., могли иметь катастрофические последствия для страны <2>. В силу многих факторов определенный крен населения в сторону сотрудничества с захватчиками стал очевиден в первые же месяцы оккупации. Так, в марте 1942 г. первый секретарь Духовщинского РК ВКП(б) Г.Ф. Цуранов в докладной записке Смоленскому обкому писал: "В начале войны большая часть населения, поддавшись фашистским демагогам, симпатизировала немцам как "освободителям" <3>. Командир спецотряда, действовавшего в тылу группы армий "Север", В.И. Силачев отмечал, что население оккупированной части Ленинградской области в 1941 - 1942 гг. не только не оказывало сопротивления противнику, но и 80% советских людей во время оккупации так или иначе сотрудничали с оккупантами <4>. Данные факты подтверждаются и многочисленными германскими источниками. Немецкий историк Курт Центнер утверждал: "В первые месяцы войны на Востоке немецкого солдата почти везде приветствовали как освободителя от большевистского господства" <5>.

<2> Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне. 1941 - 1945 гг. М., 1990. С. 21.
<3> Государственный архив новейшей истории Смоленской области (ГАНИСО). Ф. 1723. Оп. 1. Д. 2. Л. 1.
<4> Ломагин Н.А. Неизвестная блокада. М.; СПб., 2002. Кн. 1. С. 433.
<5> Дугас И.А., Черон Ф.Я. Вычеркнутые из памяти: советские военнопленные между Гитлером и Сталиным. Париж, 1994. С. 35.

На основании вышеизложенного можно утверждать, что существовала реальная угроза укрепления авторитета новой власти, особенно при активном использовании "перегибов" советской системы и создании условий для сближения населения с оккупационной администрацией. В критических условиях начального периода войны (стремительное продвижение противника, захват огромных территорий, разгром значительной части Красной Армии) именно террор являлся действенным средством сдерживания коллаборационизма.

На оккупированной территории террор против лиц, сотрудничавших с оккупационными властями, развернулся уже зимой 1941 - 1942 гг. и стал одной из основных форм партизанской борьбы. Для его реализации имелась необходимая правовая база. Во-первых, это ст. 133 Конституции СССР 1936 г., где отмечалось: "...Измена Родине: нарушение присяги, переход на сторону врага, нанесение ущерба военной мощи государства, шпионаж - караются по всей строгости закона как самое тяжкое злодеяние" <6>. Во-вторых, директива Совнаркома Союза ССР и ЦК ВКП(б) партийным и советским организациям прифронтовых областей 29 июня 1941 г., где отмечалось: "В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия" <7>. Практически полностью данная установка будет продублирована в обращении к советскому народу И.В. Сталина 3 июля 1941 г. В-третьих, Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 18 июля 1941 г. "Об организации борьбы в тылу германских войск" <8>.

<6> Хрестоматия по истории отечественного государства и права. 1917 - 1991 / Под ред. О.И. Чистякова. М., 2005. С. 244.
<7> Директива Совнаркома Союза ССР и ЦК ВКП(б) партийным и советским организациям прифронтовых областей 29 июня 1941 г. // Известия ЦК КПСС. 1991. N 6. С. 54.
<8> 1941 год: В 2 кн. М., 1998. Кн. 2. С. 474 - 476.

Таким образом, можно утверждать, что репрессии и террор в отношении пособников и изменников на оккупированной территории были санкционированы государством, подкреплены необходимыми правовыми актами и являлись важным направлением общей стратегии борьбы с агрессором. Правовая база была сформирована. Однако уместна постановка другого вопроса: все ли действия по преследованию и уничтожению предателей и пособников являлись законными? Грань между законными и беззаконными действиями провести достаточно сложно. Причинами этого являются многие обстоятельства, среди которых выделяются следующие. Отсутствовало четкое юридическое толкование и разъяснение самих понятий "пособник", "приспешник", "предатель", что порождало произвольную их трактовку и интерпретацию, а в отдельных случаях - произвол и беззаконие. Большое значение в рассматриваемом вопросе имело изолированное положение партизанских отрядов и отсутствие контроля за их деятельностью. Значительная часть отрядов до весны 1942 г. вообще не имела связи с "большой землей". Кроме того, не имея четких руководящих установок и контроля "сверху", партизанское руководство принимало решения по аналогии с деятельностью властных структур до войны, в т.ч. и в период 1937 - 1938 гг. Все перечисленное выше усиливалось бескомпромиссностью и жестокостью идущей войны, в ходе которой встал вопрос о самом существовании советского народа и государства.

Приведем отдельные примеры репрессивных действий партизан в отношении изменников и пособников. Так, руководитель партизанского отряда в Слободском районе (Смоленская область) писал, что в декабре 1941 г. его отрядом было расстреляно 27 полицейских в Гончаровской волости. Решения о "казни изменников" принимались партийными организациями отрядов или Бюро подпольных райкомов. О проведении одной из таких акций 28 января 1942 г. боец отряда В.А. Шишлов сообщал: "14 партизан незаметно подошли к деревне Гончары, где попросили местных жителей передать собраться всем полицейским в одной из хат. Пришли 22 человека, и "тут их ребята кокали... полную хату навалили" <9>. В Знаменском, Ельнинском и Дорогобужском районах, вошедших в Дорогобужский партизанский край, такое направление патриотической борьбы, как "уничтожение ставленников фашизма", зимой-весной 1942 г. стояло на первом месте <10>. Аналогично ситуация развивалась и в других областях. Например, партизанами Дятьковской бригады (сейчас Брянская область) за период с апреля по декабрь 1942 г. было уничтожено 562 "полицая и предателя" <11>.

<9> Щеров И.П. Партизаны: организация, методы и последствия борьбы (1941 - 1945). Смоленск, 2006. С. 101.
<10> ГАНИСО. Ф. 8. Оп. 2. Д. 155. Л. 21.
<11> Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 69. Оп. 1. Д. 450. Л. 79.

Однако имеются и другие примеры реализации партизанами государственной политики за линией фронта. Например, на оккупированной территории Ленинградской области с целью ликвидации коллаборационистов и для провоцирования немцев на жестокие действия по отношению к мирному населению во вражеский тыл забрасывались специальные отряды и группы. Одним из таких спецотрядов командовал В.И. Силачев. 29 октября 1941 г. его отрядом было уничтожено несколько человек, сотрудничавших с оккупантами. В ответ на это захватчики расстреляли 15 местных жителей. "Тут уже население не стало говорить, что немцы не зверствуют, не расстреливают", - отмечал Силачев. Кроме того, отряд специально распространял слухи для устрашения населения <12>. Согласно только одному боевому донесению N 070 штаба партизанской бригады "Вперед", действовавшей в Белоруссии, о разгроме вражеского гарнизона в деревне Люгомовичи 27 марта 1944 года, "во время 3,5-часового боя, по неполным данным, было уничтожено до 250 немцев и полицейских и до 400 родственников полицейских..." <13>.

<12> Ломагин Н.А. Указ. соч. С. 434.
<13> Гогун А. Красные партизаны. Как это было в Западной Белоруссии // Новая Польша. 2005. N 5.

Информация о расправе партизан с "предателями и пособниками" содержится и в документах противника. Например, в отчете тайной полевой полиции одного из районов Белоруссии в первой половине 1942 г. отмечалось: "Проводя нападения, партизаны действуют с беспримерной жестокостью...". 31 декабря 1941 г. в одной из деревень Белоруссии появилось около 100 хорошо вооруженных партизан. Бургомистру и большинству местных полицейских удалось спастись бегством. Один из полицейских был ранен и попал в руки к партизанам. Партизаны жестоко его казнили на глазах у крестьян. Затем разграбили деревню и расстреляли двух местных жителей, сыновья которых служили в полиции. После этого партизаны пригрозили сжечь деревню, если крестьяне будут давать скот и продовольствие немцам <14>.

<14> Соколов Б.В. Оккупация: правда и мифы. М., 2002. С. 158 - 159.

Приведенные выше эпизоды являются наглядными фактами проявления государственной политики, основанной на традиционном для тоталитаризма терроре, беззаконии и жестокости. Можно утверждать, что стержневой основой этих мероприятий являлся в т.ч. и кровавый братоубийственный опыт Гражданской войны.

В советских республиках, в которых широкомасштабное националистическое движение стремилось с опорой на оккупантов восстановить национальную независимую государственность (Украина, Прибалтика), террор в отношении местного населения не получил столь значительного размаха, как в Белоруссии и оккупированных областях РСФСР. Так, по данным Украинского штаба партизанского движения, с июля 1941 г. по февраль 1943 г. партизанами было уничтожено 1165 "предателей" <15>.

<15> РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 563. Л. 122.

Региональные архивы содержат в себе определенное число документов, позволяющих детализировать и персонифицировать информацию об "актах возмездия" партизан. Согласно материалам Смоленской области репрессиям подвергались не только коллаборационисты, но и члены их семей, без различий пола и возраста.

Более детальное представление о самом механизме репрессивных действий смоленских партизан дает "расстрельный список" отряда им. С. Лазо, действовавшего в Ельнинском и Дорогобужском районах. Список датирован 11 апреля 1942 г., и в нем содержится информация о 52 расстрелянных, из которых 7 женщин, 13 старост и бургомистров, 5 полицейских, остальные - бывшие военнослужащие (надо полагать, дезертиры, отпущенные из плена и уклонившиеся от участия в партизанском движении - прим. Д.К.). В списке после каждой фамилии указано основание для вынесения смертного приговора. Приведем отдельные из них:

"Павлович Вера Алексеевна, полячка, жена военного коменданта Мутищенской волости - как шпионка...

Саполков, быв. кандидат в члены ВКП(б), бургомистр Мутищенской волости...

Фильченкова Акулина, расстреляна за угрозу семьям партизан выдать их немцам...

Синюхин З.Е., сын старосты, расстрелян как антисоветский элемент...

Староста деревни Щербинино, расстрелян за активную доставку всех немецких поставок и участие в грабеже населения...

Староста деревни Молеево, расстрелян за умышленный обман командира партизанского отряда о местонахождении немецкого бургомистра..." <16>.

<16> ГАНИСО. Ф. 8. Оп. 2. Д. 92. Л. 65 - 68.

Даже в критических условиях войны "не на жизнь, а насмерть" формулировки вынесенных смертных приговоров показывают, что партизаны, осуществляя казни "предателей", придерживались тоталитарных принципов советской карательной системы. Масштабы этих репрессий велики. Так, по данным, предоставленным Западным штабом партизанского движения, партизаны с 1941 по 1943 гг. уничтожили около 11 тыс. солдат РОА, полицейских, бургомистров, старост и т.д. <17>. Даже при условии имевшего место завышения партизанами результатов своей деятельности цифра огромна. К сожалению, в приведенном отчете отсутствует информация о том, кто из общей приведенной численности являлся солдатом РОА, полицаем, бургомистром и т.д. Однако имеющиеся в нашем распоряжении данные <18> о расстрелянных советских гражданах дают основание утверждать, что совершенные ими деяния относятся к бытовому и административному коллаборационизму и не имеют отношения ни к солдатам РОА, ни к карателям.

<17> Там же. Оп. 8. Д. 51. Л. 1.
<18> Там же. Оп. 1. Д. 369. Л. 127; Оп. 2. Д. 160. Л. 7.

Многие местные жители были вынуждены пойти на работу в оккупационные органы, на открывшиеся предприятия и т.д., чтобы получить возможность выжить самим и сохранить свои семьи. Бытовой и отчасти административный коллаборационизм, получивший распространение на всей оккупированной территории, в большинстве случаев был вызван не столько принятием новой власти и желанием сотрудничать с нею, сколько экономической безысходностью, широкомасштабными репрессиями и террором со стороны захватчиков. Например, в 1942 г. оккупанты практиковали создание в населенных пунктах области отрядов "самообороны, личному составу которых под страхом смертной казни воспрещалось допускать партизан в села". Одновременно проходила принудительная мобилизация мужчин от 25 до 50 лет в полицию. "От каждого принудительно мобилизованного берется подписка о том, что если он не выполнит требований по борьбе с партизанами, его семья будет уничтожена, случаи перехода насильственно мобилизованных к партизанам крайне редки" <19>.

<19> Там же. Оп. 2. Д. 155. Л. 22, 23.

Реализация задачи недопущения сближения местного населения с захватчиками выполнялась с традиционными для сталинизма "перегибами". Теоретически решения о "казни изменников" должны были приниматься партийными организациями отрядов или бюро подпольных райкомов, но на практике выглядело все далеко не так. Часто решение принималось единолично (командирами отрядов, групп) на основе субъективных представлений о виновности в условиях нехватки времени на проверку фактов. Зачастую отсутствовала возможность для обвиняемых оправдаться. В довоенный период преступная по своей сути репрессивная политика осуществлялась в строгом соответствии с правовой базой. Кроме того, преступление, в т.ч. и по известной 58-й статье, каралось дифференцированно, в зависимости от тяжести совершенного или несовершенного. Даже более того, определенный процент попавших под репрессии был так или иначе оправдан или отпущен. Так, в Смоленской области за период с 1917 по 1953 гг. таких числится 831 человек (более 3% от общего числа подвергнутых репрессиям) <20>. На оккупированной территории применялась единственная мера - смерть. Зачастую основным аргументом в принятии решения являлось мнение партизанского руководства. В данном случае уместна постановка вопроса: а все ли партизанские командиры и отдельные бойцы отрядов ввиду полной самостоятельности и отсутствия какого-либо контроля соблюдали требования закона и обладали морально-нравственными ограничениями? Не случайно в период оккупации появился термин "партизанщина", официально используемый в качестве характеристики беззаконных действий. На самом деле, что мешало вооруженным людям, действовавшим от имени советской власти и часто бесконтрольным, заниматься злоупотреблениями, самосудами, а в ряде случаев открытым грабежом? В материалах Западного штаба партизанского движения отложилась определенная часть документов, свидетельствующая о злоупотреблениях и преступных деяниях. Так, 13 - 14 июня 1942 г. партизанский отряд "Смерть фашизму", действовавший в Духовщинском районе, фактически ограбил деревни Спас-Угловского и Федоровского сельских советов. Жители были выгнаны из своих домов, партизаны забрали у них скот, продовольствие и личное имущество. Очевидец этих событий, жительница деревни Спас-Углы Л. Федорова, свидетельствовала: "Когда мы прибыли на место (после изгнания из своих домов - прим. Д.К.), то перед нами рисовалась страшная картина: вопли, стоны, неудовольствия. Эти "защитники" расстреляли бригадира колхоза т. Козырева, колхозника Я. Шпукова, без нашего ведома арестовали председателя Спас-Угловского сельского совета т. Александрова, который препятствовал им творить безобразия" <21>. 2 мая 1943 г. группа из восьми человек из 2-й Клетнянской бригады под командованием военкома 3-го батальона младшего политрука С.А. Чаадаева, возвращаясь с задания, заехала в деревню Бруев. Здесь они "...пропили у крестьянина лошадь, затем вторую" и стали "...требовать от Ермакова (крестьянина - прим. Д.К.) водки, кур и яиц, ударили его плетью и расстреляли". За "дискредитацию звания партизана" младший политрук был понижен в должности до командира взвода <22>.

<20> Кодин Е.В. Репрессированная российская провинция: Смоленщина 1917 - 1953 гг. М., 2011. С. 9, 12.
<21> ГАНИСО. Ф. 8. Оп. 1. Д. 9. Л. 31.
<22> Там же. Д. 348. Л. 2 - 3.

Кроме того, на оккупированной территории действовали и так называемые лжепартизаны, которые стихийно формировались из уголовных элементов или специально создавались германским командованием. Однако для местного населения в условиях критической обстановки и "истинные", и "ложные" отряды - все были партизанами. Народная память без какой-либо дифференциации до сих пор хранит многие нелицеприятные факты "партизанской войны".

Эти и другие особенности отличают репрессии советских партизан против "предателей" на оккупированной территории в 1941 - 1944 гг. от ситуации в советских тыловых районах и от деятельности сталинского репрессивного аппарата в предвоенный и послевоенный периоды. В критических условиях оккупации ценность человеческой жизни упала до минимального уровня, главным являлось выполнение поставленной задачи. И она в известной степени была достигнута. Так, в отчете "К вопросу о возникновении партизанского края", составленном активным организатором партизанского движения в центральных и южных районах Смоленщины В.В. Козубским, конкретно отмечен эффект от карательной деятельности партизан: "...после избрания старосты вслед уезжающим немцам бежал и новый правитель, или он бежал к партизанам" <23>.

<23> Там же. Оп. 2. Д. 155. Л. 17.

Жесткая политика по отношению к советским коллаборационистам в период войны находится в глубоком противоречии с цивилизованными представлениями современного общества. Всем известен судебный процесс, проходивший в Прибалтике над советским партизаном Василием Макаровичем Кононовым, командиром отряда, действовавшего на территории оккупированной Латвии. В селе Малые Баты его отряд расправился с девятью мирными жителями (включая пятерых женщин, одна из которых была беременна, другая сожжена заживо) по подозрению в связях с оккупантами. До сих пор, даже и после смерти Кононова, в обществе не утихают столкновения различных позиций по отношению к этой трагедии. Верховный суд Латвии признал В.М. Кононова военным преступником.

Трудно определить степень виновности пострадавших от карательной политики партизан людей, некоторые просто стали заложниками критической ситуации, в которой оказались страна и народ. Можно привести косвенные доказательства того, что люди, над которыми был совершен "акт возмездия", не заслуживали такой суровой участи.

Например, после освобождения Смоленщины от гитлеровских захватчиков были проведены проверки всех лиц, сотрудничавших с оккупантами. Из служащих Смоленской оккупационной администрации за активную связь с захватчиками и предательство были осуждены не более 5 - 6 человек, а их общая численность доходила до 3,5 тысяч <24>. 18 мая 1943 г. в Смоленский обком партии был передан отчет областного УНКВД, в котором содержалась информация о рассмотрении дел об измене Родине или пособничестве немцам по 17 районам области, освобожденным в ходе мартовского наступления советских войск. Согласно этому документу на территории, равной почти половине области, по ст. 100 УПК было задержано 1810 человек, подозреваемых в измене Родине и пособничестве оккупантам <25>. В отношении многих из них уголовное преследование было прекращено с формулировкой "за недоказанностью сведений о предательской деятельности в пользу немцев". Согласно отчету УНКВД от 18 мая 1943 г. из общего числа задержанных из-под стражи было освобождено 754 человека <26>. Мы вправе предположить, что и в действиях советских партизан против отдельных, а может, и многих "изменников", были допущены излишние жестокость и поспешность.

<24> Архивный отдел Управления Федеральной службы безопасности по Смоленской области (АОУФСБСМ). Д. 1074-с. Л. 87; Котов Л. Реликты войны // Край Смоленский. 1991. N 1. С. 50 - 51.
<25> ГАНИСО. Ф. 6. Оп. 1. Д. 1159. Л. 292.
<26> Там же.

На основании изложенных фактов можно утверждать, что репрессивная политика советского государства продолжалась и в годы войны. Наиболее выраженный характер она имела на оккупированных территориях. В границах тыловых районов СССР государственный террор смягчился. Здесь в большинстве своем власть применяла "мягкие формы" преследования: арест с последующими принудительными работами, отправку в лагеря, насильственное переселение и др. Данные действия были направлены не на уничтожение, а на своеобразное "стимулирование", принуждение к активной деятельности, нацеленной на достижение главной цели - победить агрессора (за исключением отдельных национальностей, которые насильственно выселялись с целью ликвидации "пятой колонны" в советском тылу). Так, к высшей мере наказания в 1941 г. из лиц, привлеченных к уголовной ответственности за особо опасные государственные преступления, было приговорено 23786 человек, в 1942 г. - 26501, 1943 г. - 3877 (в 1937 г. - 353074, в 1938 г. - 328618) <27>. На оккупированных территориях карательный аппарат функционировал с применением максимальных форм воздействия (расстрелы, повешения и пр.), что во многом объясняется спецификой борьбы на захваченной территории. Кроме того, на оккупированной территории были отмечены неединичные факты преступлений, превышений полномочий и злоупотреблений, которые сопровождали сталинский террор в довоенный и в послевоенный периоды, в т.ч. и в 1937 - 1938 гг.

<27> Мозохин О.Б. Право на репрессии: внесудебные полномочия органов гос. безопасности (1918 - 1953). М., 2006. С. 332 - 352.