Мудрый Юрист

Нормированность и нормативность

Исаев Игорь Андреевич, заведующий кафедрой истории государства и права Московского государственного юридического университета имени О.Е. Кутафина (МГЮА), доктор юридических наук, профессор, Заслуженный деятель науки РФ.

Статья посвящена одной из самых актуальных проблем правоведения. Нормативизм, имеющий господствующие положение в современной правовой науке, ведет к отожествлению нормы и закона. В статье исследуется идейное и политические основания решения нормативизма. Делается противопоставление двух важнейших категорий - нормативности и "нормации", технического приема правоприменения и формирования нормативного корпуса.

Ключевые слова: норма, нормация, справедливость, ценность, насилие, регламентация, легитимность, легальность, правосознание, правоотношение, закон.

Standardization and normalization

I.A. Isaev

Isaev Igor' Andreevich, head of the Chair of History of State and Law of Kutafin Moscow State Law Academy, Honored Scientist of the RF, doctor of juridical sciences, professor.

The article concerns one of the most topical themes of legal science. Normalization dominates in contemporary legal sciences and leads to identification of rule and law. The article studies ideological and political fundamentals of normalization and "normation", technical skill of legal application and formation of normative corpus.

Key words: rule, normation, justice, value, violence, regulation, legitimacy, legality, legal conscience, legal relation, law.

Спонтанное творчество истории народа как бы ускользает от всякой нормы, поскольку такое творчество индивидуально и неповторимо, творит нечто новое и небывшее, норма же всегда являет собой некое общее правило, абстрагирующее суждение от отдельных, конкретных случаев. Историю творят не те народы и герои, которые пребывают в неподвижном бытии закона, но "беспокойные странники и пришельцы на земле" (по Л.Н. Гумилеву - "пассионарии"), которых ведет вера. Закон же - только "мертвая буква", ставящая границы и запрещения. Но и установление закона, и законодательствование также есть исторический акт и конкретное творчество, которое определяется интуицией. В этом противопоставлении рождается, как говорил Б.П. Вышеславцев, закон иррационального противоборства, непонятный "закону ума". Сознательный и рациональный закон, выраженный в форме запрещения и обращенный к воле, как правило, вызывает обратное действие в силу противодействия подсознательного мира: это противодействие тем сильнее, чем больше усилие воли, желающее исполнить императив <1>.

<1> См.: Вышеславцев Б.П. Этика преображенного эроса. М., 1994. С. 40 - 43.

Рационализм всегда был склонен предполагать, что более высокий порядок бесконечного, а значит и иррационального, является одновременно и более высоким порядком рационального. При этом предполагалось, что сам "мировой" ratio способен возрастать вместе с порядком, что, по мнению Н. Гартмана, совершенно надуманно: истории известен только человеческий ratio, который совсем не подвержен росту: он остается привязанным к своим границам, и все выходящее за них становится иррациональным. "Как увеличение порядка бесконечности... говорит о снижении рациональности,... так и рост порядка совокупности... есть снижение порядка личности" <2>.

<2> Гартман Н. Этика. СПб., 2002. С. 273.

Ницше и его теория истины как бы доказывают: то, что в институциональном дискурсе называет себя реальностью, является не более чем "аполлоническим" упорядочиванием, рационализацией и систематизацией, но не реальностью как таковой. "Дневное понятие политического", как уровня борющихся сил, дискурсов и институций, необходимо дополнить еще и "ночным" понятием политического", обращающимся к скрытой мировой боли: "Если политика, сообразно дневному понятию политического, принадлежит "аполлоническому" миру видимого..., то ночная сторона политического - это сторона "дионисийского", неприводимая к наглядности энергетика протополитического основания страдания-радости, предлежащая всем дневным политическим действиям и противодействиям" <3>.

<3> Слотердайк П. Мыслитель на сцене // Ницше Ф. Рождение трагедии. М., 2001. С. 682 - 683.

Правоведение XIX века освободилось от "юстиниановой книги, но не освободилось от юстиниановых понятий"; и чтобы это произошло, необходимо было, чтобы на смену филологическому пришли общественный и экономический опыт (О. Шпенглер).

В метафизике Лейбница был выражен тезис о том, что волеизъявления Бога всегда имеют общий, а не частный характер. В "общей воле" Руссо фактически утрачивается персоналистское понятие о суверенитете: оно подменяется количественным критерием. Воля нации превращается в высший закон, невзирая на расплывчатое и неопределенное обозначение субъекта - "нации" или "народа". Трансцендентная позиция суверена по отношению к государству в XIX веке сменяется представлениями о его имманентности, что в итоге приводит к релятивизму и обезличиванию властвующего центра.

Рецепция римского права еще в XV веке вытеснила конкретное средневековое представление о порядке, упрочив абстрактный нормативизм, который уже в XIX веке подвергся искажению, вплоть до создания им грандиозной утопии о нормах "правового государства". Нормативизм при этом ссылался на безличное и объективное, тогда как конкретное решение всегда является личным, а конкретные порядки - надличными. Безличие и объективная справедливость выступали здесь против личного произвола децизионности или сословного плюрализма порядков. Нормативизм, как замкнутая система, ссылается только на нормы и их значимость, но не на конкретную власть и достоинство: "вождь", гегелевский "господин" являются для него только "нормами-функциями", а высшая норма или "закон законов" для него также не более чем норма.

Существование или фиктивность законодателя в форме ли "царя героев" или "отца законодательства" всегда составляла необходимую часть структуры государства: "Не существует общественного договора без такого договора о господстве, который обосновывает положение по установлению норм. Само общество есть нормирование, а для установления норм и принуждения к их выполнению требуется еще и господство" <4>. (В июле 1789 г. Мирабо заявлял: "правительство имеет только силу, но не право", только в народе источник права. Вскоре он уточнял: "разве не народ источник всякой силы и всякого права?" Право и сила, т.е. власть, отождествляются.)

<4> Дарендорф Р. Тропы из утопии. М., 2002. С. 446.

Но нововременная и гуманистическая техника права ставила своей целью уменьшить или замаскировать скрытый во власти факт господства, и вместо него продемонстрировать законные права суверена и узаконенную обязанность повиновения. При этом сами же система права и судебная власть являлись носителями отношений господства; право не столько устанавливало законность, сколько приводило в действие разные процедуры подчинения, и здесь власть оказывалась "на самом краю ее все менее юридического функционирования" <5>.

<5> Фуко М. Нужно защищать общество. С. 46 - 47.

Различие между частным и публичным правом размыло универсальную связь права и политики, хотя именно частное право первоначально и было собственно правом политическим (Рим дает этому хороший пример). "Экспансия политически контролируемого права в сферу общества" представляется неестественной и необязательной, право живет собственной, независимой от политики, жизнью <6>.

<6> Луман Н. Власть. С. 148.

Мишель Фуко вводит понятие "нормация", оговариваясь при этом, что, как в "чистой теории права" Кельзена, где любая система законов обращена к системе норм, так и это понятие выражает императивность и нормативность и противостоит юридическому понятию нормирования и кодификации, только как техника нормализации. (От Ф. Бэкона и Лейбница идет понятие "каузальной дефиниции": дефиниция должна не только проанализировать и описать содержание понятия: она должна стать средством для построения, конструирования понятийных содержаний и их обоснования в конструктивной деятельности.) "Дисциплинарная власть" при посредстве этой техники стремится сама определять нормальное и анормальное, отталкиваясь от предписаний уже установленной нормативности, и здесь норма первична по отношению к "нормальному": "разделение на нормальное и анормальное в рамках дисциплинарной нормализации исходит из нормативности", и именно это дает основание отличать "нормацию" от "нормализации" <7>. "Нормы всегда действуют лишь в нормальных ситуациях и предполагаемая нормальность ситуации является позитивно-правовой составляющей их действенности" (К. Шмитт).

<7> См.: Фуко М. Безопасность, территория, население. С. 88 - 89.

Правовые нормы представляют собой императивы, обращенные к живым существам, и поэтому вполне могут быть в зависимости от обстоятельств нарушаемы; задача же власти - воспрепятствовать этому, для чего она и осуществляет психическое воздействие на волю лица, создавая у него новые мотивации. Одновременно с такой механической необходимостью она должна превращать вред, причиненный правам другого, во вред для самого причинителя вреда. И здесь-то и обнаруживается та самая принудительная закономерность: право не предполагает выражения альтруизма и доброты, его стихия - хаос своекорыстных страстей, война всех против всех. Из этого хаоса оно создает космос культуры, укрощая буйную игру стихийных сил. ("Формализм и скептицизм относительно сущности права - это Сцилла и Харибда юридической теории; они являются великими преувеличениями, полезными, когда они корректируют друг друга, но истина лежит где-то между ними" (Г.Л.А. Харт).)

"Нормация" в своих действиях выходит за границы правового поля, сливаясь с политикой, понимаемой достаточно широко. Когда действие правовой нормы кажется недостаточным, тогда говорят о необходимости "политической воли", основу которой и составляет решение; в этом случае правовая норма будет не источником акта "нормации", а только его оформлением и описанием, произведенным в конкретных терминах. То же, что М. Фуко называет "дисциплинарной властью" (а шире - "биовластью"), вполне обходится без нормирования в юридическом смысле этого слова.

Народ может быть таким же тираном, как и единоличный деспот. Любая власть сознательно или бессознательно желает сбросить с себя оковы права и всегда имеет в запасе некоторую сферу, непроницаемую для права. Право же в свою очередь всегда стремится подчинить себе власть, сделать ее ненужной, поскольку оно несет в себе идеал безвластной организации. Поэтому и сама по себе власть, как форма властвования, не улавливает и не раскрывает сущности демократии; ей ближе и понятнее критерий справедливости: "Власть принципиально содержит в себе момент некоторой бесконтрольности и произвола. Во власти всегда есть... бесправие. В праве же всегда есть безвластие" <8>.

<8> См.: Вышеславцев Б.П. Кризис индустриальной культуры. Нью-Йорк, 1982. С. 220 - 230.

Право не потому право, что классифицирует отдельные правовые явления, а наоборот - правовые явления лишь потому правовые, что охватываются самим понятием права: только когда мы начинаем рассматривать хаос данности с точки зрения понятия права, только тогда отделяется юридически существенное от юридически несущественного <9>. Порождением этой специфической точки зрения и является априорное по своей сути понятие нормы. Нормативность и фактичность - только разные уровни бытия; долженствование так и остается незатронутым бытием, а все различия права и беззакония, порядка и непорядка, наблюдаемые в конкретной действительности, с точки зрения нормативизма, превращаются в предпосылки для применения норм: "предметность и объективность чистого нормативизма доходит до юридического абсурда, разрушающего и уничтожающего сам порядок" <10>. Правило следует из изменяющейся ситуации, для которой оно и было сформулировано, и норма действует до тех пор, пока ситуация остается нормальной. Правовой же порядок только частично движется согласно правилам, но прежде всего он сам и перемещает правила, которые являются для него только объектом или средством правового характера. ("Право и правовые отношения - это абстрактные вещи, которые живут не в ощутимой, чувственно воспринимаемой действительности, а в головах людей" (Ойген Эрлих), но действительность является не только телесной, но и психической. В доказательство этого О. фон Гирке отождествляет "правовое предложение", которое является "продуктом" объективного права, и норму.)

<9> Радбрух Г. Философия права. С. 47.
<10> Шмитт К. О трех видах юридического мышления. С. 318.

"Дискурс дисциплины чужд даже дискурсу закона, более того, он чужд дискурсу порядка, как результата действия суверенной воли". Формы дисциплины выступают носителями порядка, но не правопорядка, исходящего из суверенитета, а дискурса "естественного порядка", т.е. нормы: "они определяют не кодекс закона, а кодекс нормализации и связаны с теорией, но не теорией права, а теорией гуманитарных наук" (М. Фуко). Нормализация поэтому ссылается на свою несовместимость с юридической теорией суверенитета и требует для себя арбитра в лице нейтральной "научной сакрализации" <11>. (Фуко ссылается на пример многозначности понятия "репрессия", в которое включены противоположные референции к суверенитету и нормализации, что и делает это понятие таким двусмысленным и неясным.)

<11> Фуко М. Нужно защищать общество. С. 56 - 57.

Общество подразумевает и надеется, что поведение людей упорядочивается посредством норм и такое управление гарантируется с помощью стимулов и санкций. Возможность назначать санкции является абстрактным ядром любого господства. Поскольку существуют нормы, среди людей должно существовать и ранговое неравенство; цепочка "норма, санкция, господство" функционирует повсеместно <12>. ("Все нравственные нормы - суть социальные императивы" (Р. Иеринг). И если концепция закона изменчива и относительна, то тем более неустойчивыми представляются нравы и обычаи.)

<12> См.: Дарендорф Р. Тропы из утопии. М., 2002. С. 509 - 512.

Революция XVIII века, позволившая занять новому социальному классу те государственные аппараты, которые ранее для себя выстроила абсолютная монархия, изобрела новые технологии власти, ключевым звеном которых и стала дисциплина. Усиление контроля и нахождение общей меры преступления и кары (элемент, составляющий сам смысл преступления, принципы его возникновения, но он же и естественная опора преступления") сопровождались неизбежным поиском критериев "нормального" и "ненормального". С этим было связано появление понятия "монстра" (еще Дж. Вико полагал, что монструазность - категория юридическая), появившегося в новой теории уголовного права. Преступником становился тот, кто, разрывая "общественный договор", предпочитал собственный интерес закону. Тем самым он как бы возвращался в "естественное", доправовое состояние. Революционное правосознание уловило сущностную связь между преступником и тираном или деспотом, существенно идеологизировав реальную и правовую ситуацию. Преступник - враг государства, а значит, враг народа: "Деспот и злоумышленник одинаковым образом подрывают общественный порядок. Произвол и убийство суть для нас равноценные преступления" - было сказано в ходе дискуссии по поводу нового Уголовного кодекса Франции (М. Фуко утверждает, что первый политический монстр - не убийца, не насильник, но тот, кто расторгает фундаментальный общественный договор. Это - король <13>).

<13> Цит. по: Фуко М. Ненормальные. СПб., 2004. С. 120 - 126.

Проблемой суверенитета стала необходимость сочетания фактической и правовой власти, но само противопоставление казуального и нормативного в ней создало для суверена серьезное препятствие. Нормативизм (в лице Кельзена) нашел этому свое решение; государство, т.е. правопорядок, есть специфическая "система вменений последней точке вменения и последней основной норме". Все компетенции и полномочия, составляющие этот правопорядок, исходят из единой центральной точки, а высшая компетенция принадлежит не личности, а самому суверенному порядку. Государство и является такой конечной точкой вменения и не выводимым ни из чего порядком; тем самым складывается непрерывная система порядков, а государство оказывается тождественным своей собственной конституции, т.е. единой и единственной основной норме <14>.

<14> См.: Шмитт К. Политическая теология. С. 34 - 35.

В процессе общей нормализации XVIII века было выработано довольно устойчивое представление о том, что именно в норме содержится определенная властная претензия. Норма - не просто принцип интеллигибельности, но и элемент, исходя из которого обосновывается и узаконивается некоторое исполнение власти. Функцией нормы не является исключение, напротив, она сопряжена с позитивной техникой вмешательства и преобразования. XVIII век ввел в действие уже не охранительную, а преобразующую и устраивающую конструктивную власть, имеющую условием исполнение знания (М. Фуко).

Вслед за Вальтером Беньямином М. Фуко видит в литературной трагедии XVIII века одну из крупных ритуальных форм, в которой "проявилось государственное право и обсуждались его проблемы". Трагедии Шекспира также были "трагедиями права и короля", в которых ставились вопросы о том, как незаконное может произвести закон. То же можно сказать и о трагедиях Корнеля и Расина. Существует некая "фундаментальная, сущностная близость между трагедией и правом, между трагедией и государственным правом, такая же как... между романом и проблемой нормы" (М. Фуко). Если античная драма прославляла святость и нерушимость объективного права, то театр XIX века отдавал предпочтение субъективным чувствам и страстям, протестующим против правопорядка (Гамсун, Стриндберг). Язык права суров и холоден. В отличие от филологической интерпретации, юридическое толкование направлено на раскрытие объективного смысла действующей правовой нормы, а не на "переосмысление задуманного". Государство вещает здесь не от имени законодателя, а от имени самого закона, в котором отображено пусть и воображаемое, но единое правосознание. В воле законодателя находят то, чего не было в воле разработчика закона, толкователь лучше понимает закон, чем его создатели. Воля законодателя - долговечна и способна к изменениям: "Законодатель - это не тот, властью которого закон обретает жизнь, а тот, властью которого закон продолжает оставаться законом" (Гоббс).

Теперь норма противопоставлялась государственному интересу (силе) и тем самым выводила его за границу права. При этом первоначало самого права отыскивалось в области трансцендентного или же в самой отдаленной истории. Государственный интерес, выходящий за эти границы, признавался незаконным: Правовой принцип обращается теперь к суверену и к тому, что он может сделать, как своего рода ограничение". Совершенное понятие закона предполагало "заповедь", воздействующую на отдельные воли. Такая "заповедь" не создает идеи закона и справедливости, а подчиняется этой идее, приводит идею в действие. Законодатель, предписывая свои отдельные позитивные законы, имеет в виду такую норму, которая обладает абсолютной универсальной значимостью и является образцом и связующим началом как для его собственной, так и для каждой другой воли <15>.

<15> Кассирер Э. Философия Просвещения. С. 265.

Уже к середине XVIII века эта проблема утрачивает прежний только чисто уголовно-правовой характер, инспирированный злоупотреблениями и беззаконием суверена, и переводится в план отношений между правом и управлением в целом, где и сводится к общему вопросу о сокращении излишнего регулирования и управления. Предполагалось, что такое самоограничение, еще не принимая правовых форм, должно будет исходить от самой власти: должно быть установлено если не "господство истины в политике, то определенный режим истины" <16>. Идеал, таким образом, рассматривается как единственно возможное нормальное состояние, чем он окончательно и самоуничтожается. Теперь о добровольном самоограничении власти можно было говорить, как о чем-то недосягаемом. Государство, обозначая границы сферы действия собственной ответственности, маскировало эти свои намерения одним из главных мифов: "защитой общего интереса", которая превалирует над защитой частных интересов. "На самом же деле государство охраняет самое себя. Эта охрана становилась для него все более необходимой по мере того как расширялась сфера его вмешательства". Этот процесс символизировался сменой одной мифологической фигуры - "жандарма" - другой - "покровителя" <17>.

<16> См.: Радбрух Г. Философия права. М., 2004. С. 123 - 130.
<17> Рулан Н. Юридическая антропология. М., 2000. С. 270.

Господство обладает сразу тремя нормационными полномочиями - сохранять, применять и изменять нормы. Этим трем правосохраняющим аспектам, создаваемым господством, соответствуют три формы власти - судебной, исполнительной и законодательной. И маловероятно, что в обществе, которому знакомы нормоустанавливающие институты, отсутствуют институты нормораскрывающие и нормосохраняющие; как правило все эти три задачи осуществления господства воспроизводятся совокупно <18>. Сложный процесс нормирования предполагает ряд шагов, которыми устраняются неопределенность, статичность и неэффективность первичных норм, сосредоточенных на функции ограничения. Принятие авторитетного решения или текста ("правила признания") создает отправную точку для процесса правоустановления и преодоления как неопределенности, так и статичности существующих норм. Подобный авторитетный источник позволяет также преодолеть и их неэффективность: первичные правила обязательства здесь дополняются правилами "признания, изменения и суда" <19>. Нормативный порядок нуждается не только в принуждении, но и в авторитетной интерпретации. Наряду с критериями принудительности и обязанности в нем содержатся также консенсусные элементы, требующие моральной легитимизации <20>.

<18> Дарендорф Р. Тропы из утопии. М., 2002. С. 457.
<19> Харт Г.Л.А. Понятие права. СПб., 2007. С. 98 - 100.
<20> Парсонс Т. Система современных обществ. М., 1997. С. 33.

Между нормой и велением (императивом) сохраняются различия. Соединение нормы и веления объединяет значение, ценность и акт воздействия, осуществление воли. Норма стремится стать целью (поскольку в ней заложено долженствование), а веление - только средством достижения цели; норма - это возможность, стремящаяся к воплощению, веление же - действительность, стремящаяся оказать воздействие: "Норма как цель требует нравственности, веление - законности (легальности)" <21>.

<21> Радбрух Г. Философия права. М., 2004. С. 55.

Нормированность замкнута в своей интенции на той конкретной цели, которая ей поставлена властным решением. Процесс "нормации" протекает в мире собственной целесообразности; в данном случае "техника" кажется предельно рациональной, нейтральной и бесстрастной. Правовые нормы ссылаются на нравственные мотивации, "нормация" обходится без этого, она сама формирует зону "деполитизации и нейтрализации", все сводя к технической и организационной успешности, и совершенно не допускает "ненормальности": по сути - это сам "дух" позитивного права в его нормативистской интерпретации.

Любая действенная причина становится насилием, когда она затрагивает моральные установления, если сфера этих установлений традиционно обозначена как право и справедливость. Поскольку условием любого правопорядка является соотношение средства и цели, то и насилие прежде всего обнаруживается в сфере средств, а не целей. Сущность законности в значительной степени зависит от происхождения правовых норм, возникающих либо под непосредственным политическим давлением, либо в результате более существенной эволюции, не противоречащей принципам правового порядка. "Естественный порядок... представляет собой смешение возможности и уязвимости", поэтому познание права направлено на то, чтобы выявить, как эти качества человека развиваются в структуре и динамике социальных институтов <22>.

<22> Селзник Ф. Социология права // Социология сегодня. М., 1965. С. 163 - 165.

"Естественное право" не видит в применении насильственных средств для достижения справедливых целей серьезной проблемы. С точки зрения "естественного права" (кстати сказать, успешно служившего легальной основой террора уже во время Французской революции) насилие есть продукт природы. Если люди отказываются от всякого насилия в пользу государства, то это происходит при условии (замечал еще Спиноза), что каждый отдельный человек существует сам по себе и что вплоть до вступления в "общественный договор" он уже юридически осуществлял какое-то насилие, которым обладал фактически. (Дарвинистская биология резюмирует это воззрение, увидев в насилии соответствующее "естественному отбору" средство. Биологической догматике следует также и юридическая, согласно которой насилие, соответствующее "естественным" целям, уже по одному только этому основанию законно.)

Своеобразие нормативного заключается в том, что оно обязано давать конкретную оценку конкретному факту, хотя в качестве критерия для такой оценки имеется только правовой принцип в его всеобщности. И в этой трансформации всеобщего в конкретное заключено вмешательство авторитета: принятое решение становится независимым от его содержания и обоснований, поэтому кажется, что с нормативной точки зрения решение рождается из ничего. "Правовая сила решения представляет собой нечто иное, чем результат обоснования. Вменение происходит не с помощью нормы; напротив, лишь исходя из некоторой точки вменения определяется, что есть норма и какова нормативная правильность" <23>.

<23> Шмитт К. Политическая теология. С. 51 - 52.

Если с позиций "естественного права" о любом действующем праве можно судить, только критикуя его цели, то с позиций положительного права можно судить о любом возникающем праве, только критикуя его средства. Если справедливость является критерием целей, то законность - критерием средств: "Естественное право" стремится оправдать средства справедливостью целей, в то время как позитивное право - гарантировать справедливость целей оправданностью средств <24>. Удивительным образом демократия как выражение политического релятивизма и научности, освобожденной от чуда и догм, склоняется именно к критике средств, а не целей права, т.е. закладывает основу для дезавуирования того "естественного права", на котором сама же она возрастала. Как только за "священными" представлениями о праве и морали будут открыты "голые интересы силы... тогда будет свергнута власть духа". Тогда встанут друг против друга эгоистические интересы. "Право, которому так долго дозволяли предписывать нормы собственного бытия, обнаруживается теперь как сила, могущая утверждать себя. Сколько я имею силы, столько же и права. Кто просит, тот... не имеет силы, а потому не имеет и права" <25>.

<24> См.: Беньямин В. Учение о подобии. С. 67 - 70.
<25> Адлер М. Макс Штирнер и современный социализм // Штирнер М. Единственный и его собственность. М., 1994. С. 489.

Принципы "естественного права" XVII - XVIII вв. были не в состоянии решить вопрос о правомерности средств и критериев законности. Если позитивное право было безразлично к безусловности целей, то "естественное право" - было таковым по отношению к условности средств. Положительное право различало виды насилия, независимо от случаев его применения, т.е. исторически признанное и санкционированное и несанкционированное насилие: положительное право требовало от любого рода насилия "удостоверение о его историческом происхождении, подтверждающее законность и санкционированность насилия". Цели, лишенные такого признания, называются "естественными" целями, тогда как все остальные - правовыми целями. "Позитивное право преднаходит те правовые понятия, которые входят в него; оно ни в коем случае их не производит". Эти понятия обладают бытием вне области позитивно-правового, так же как числа обладают бытием независимо от математической науки. В отношении этих правовых понятий значимы вечные законы, которые независимы от нашего понимания: "структура позитивного права может быть понята только через структуру сферы, которая лежит вне области позитивного права" (Адольф Райнах) <26>.

<26> См.: Антология реалистической феноменологии. М., 2006. С. 244 - 250.

Заинтересованность права в монополизации насилия по отношению к отдельному лицу объяснялась не намерением сохранить эти юридические цели, а скорее стремлением сохранить само право. Насилие в тех случаях, когда оно не находится в руках права, становится для него опасным как раз не из-за целей, которые с его помощью преследуются, а потому, что это насилие располагается вне права.

Право - не совокупность норм, а совокупность решений. Отсюда и особый интерес к границам и крайним случаям применения закона. Правопорядок, который представляет собой историческую, а следовательно, индивидуальную систему, регулируется нормами, претендующими на общий характер. Через эту антиномию в право проникает аллегория, где под буквальным смыслом кроется некий внутренний и потаенный смысл, а в построении системы используются невыводимые априорные категории: "Буква учит действительности, ее аллегорический смысл заключается в том, чтобы верить, моральный смысл - в руководстве к действию, внутренний - в достижении цели" <27>.

<27> Радбрух Г. Указ. соч. С. 130 - 131.

Литература

  1. Адлер М. Макс Штирнер и современный социализм // Штирнер М. Единственный и его собственность. М., 1994. С. 489.
  2. Антология реалистической феноменологии. М.: Изд-во Института философии, теологии и истории Св. Фомы, 2006. С. 244 - 250.
  3. Беньямин В. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения. М.: РГГУ, 2012. С. 67 - 70.
  4. Вышеславцев Б.П. Этика преображенного эроса. М.: Республика, 1994. С. 40 - 43.
  5. Вышеславцев Б.П. Кризис индустриальной культуры. Нью-Йорк, 1982. С. 220 - 230.
  6. Гартман Н. Этика. СПб., 2002. С. 273.
  7. Дарендорф Р. Тропы из утопии. М., 2002. С. 446, 457, 509 - 512.
  8. Кассирер Э. Философия Просвещения. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004. С. 265.
  9. Луман Н. Власть / пер. с нем. А.Ю. Антоновского. М.: Праксис, 2001. С. 148.
  10. Парсонс Т. Система современных обществ. М., 1997. С. 33.
  11. Радбрух Г. Философия права. М., 2004. С. 47.
  12. Рулан Н. Юридическая антропология. М., 2000. С. 270.
  13. Селзник Ф. Социология права // Социология сегодня. М., 1965. С. 163 - 165.
  14. Слотердайк П. Мыслитель на сцене // Ницше Ф. Рождение трагедии. М., 2001. С. 682 - 683.
  15. Фуко М. Безопасность, территория, население. СПб.: Наука, 2011. С. 88 - 89.
  16. Фуко М. Ненормальные. СПб.: Наука, 2004. С. 120 - 126.
  17. Фуко М. Нужно защищать общество. СПб.: Наука, 2005. С. 46 - 47, 56 - 57.
  18. Харт Г.Л.А. Понятие права / Харт Герберт; пер. с англ., под общ. ред. Е.В. Афонасина и С.В. Моисеева. СПб., 2007. С. 98 - 100.
  19. Шмитт К. О трех видах юридического мышления / Шмит К. Государство. Право и политика / пер. с нем. О.В. Кильдюшова; сост. В.В. Анашвили, О.В. Кильдюшов. М.: Территория будущего, 2013. С. 318.
  20. Шмитт К. Политическая теология. М.: Канон-Пресс-Ц, 2000. С. 34 - 35, 51 - 52.