Мудрый Юрист

Понятие "уголовная политика" и основные направления формирования уголовно-процессуальной политики в современном праве

Е.В. Селина, доктор юридических наук, доцент, профессор кафедры уголовного права, уголовного процесса и криминалистики Российского университета дружбы народов, Россия, Москва.

Определяется понятие "уголовная политика"; обосновывается неточность по отношению к процессуальному праву дефиниций "либерализация" и "гуманизация"; вводятся термины уголовно-процессуального направления ("обустройство" и др.); рассматриваются другие направления процессуальной политики. Анализируются отдельные нормы Уголовного кодекса РФ и Уголовно-процессуального кодекса РФ, имеющие подтекст, выявляются их смысл и заданные ими тенденции, в частности исследуются ч. 7 ст. 42, пункты 1 и 2 ч. 2 ст. 75, ч. 8 ст. 448, п. 6 ч. 2 ст. 229 УПК РФ; ч. 6 статьи 74, ст. 305 и 308 УК РФ, решения Пленума Верховного Суда РФ и Конституционного Суда РФ.

Ключевые слова: уголовная политика, либерализация, гуманизация, обустройство, реабилитация, репрессивность, судья, приговор, процессуальное право, уголовное право.

Concept of Criminal Policy and Main Directions of Criminal Procedure Policy Development in Modern Law

E.V. Selina

Elena V. Selina, Doct. in Law, Assoc. Prof., Prof. of Dept. of Criminal Law, Criminal Procedure and Criminalistics at Peoples' Friendship University of Russia, Russia, Moscow.

Concept of "criminal policy" is defined; incorrectness of definitions of "liberalization" and "humanization" towards procedural law is substantiated. Terms of criminal procedure direction ("the arrangement", etc.) are coined; other strands of procedural policy are discussed. Certain provisions of the Criminal code and Criminal procedure code of the Russian Federation with implied sense are analyzed, their meaning and predetermined trends are revealed, particularly part 7 art. 42, paragraphs 1 and 2 part 2 art. 75, part 8 art. 448, paragraph 6 part 2 art. 229 of Criminal procedure code; part 6 art. 74, art. 305 and 308 of the Criminal code, decisions of Plenum of the Supreme Court and the Constitutional Court of the Russian Federation are investigated.

Keywords: criminal policy, liberalization, humanization, provision, rehabilitation, repressiveness, judge, sentence, procedural law, criminal law.

Направления политики уголовного права, которые приводят к ослаблению разного рода ограничений и наказаний в отношении граждан, принято обозначать терминами "либерализация" и "гуманизация". В литературе гуманизация и либерализация рассматриваются или как самостоятельные направления уголовной политики [4, с. 142], или как взаимозаменяющие [1].

В сравнительно-правовом аспекте употребляется также термин "реабилитация": "Определенный кризис сложившихся в начале и середине XX столетия взглядов на наказание наметился в 70-е годы, когда в западном правоведении все более отчетливо стал проявляться упадок "идеала реабилитации", и как следствие наступил конец долгой гегемонии либеральных подходов к преступлению" [2, с. 103].

Цель статьи - найти дополнительные термины, относящиеся к процессуальному праву, проанализировать правовые нормы, содержащиеся в Уголовном кодексе РФ и Уголовно-процессуальном кодексе РФ и имеющие подтекст.

Понятие уголовной политики и терминология обозначения ее направлений. Уголовная политика - это основанная на специальном научно-практическом исследовании (мониторинге применения права) система направлений трансформирования всего комплекса воздействия ("законы - подзаконные акты - толкование") уголовного, уголовно-процессуального, уголовно-исполнительного и относящегося к организации уголовного судопроизводства законодательства на правовое поведение, правовой выбор и выражение правовых интересов субъектов права, образующая соответствующие принципам права практические тенденции, выраженная в решениях законодателя, толковании права, данном Верховным Судом РФ, Конституционным Судом РФ, иными государственными и межгосударственными органами по охране и защите прав и свобод человека.

Либерализация и гуманизация как направления уголовной политики означают смягчение воздействия на правонарушителей, совершивших преступление, в силу разного рода событий и обстоятельств. По природе материального права смягчение воздействия на субъектов нарушения правовых запретов связано со смягчением ответственности (через дополнительные возможности освобождения от нее) и наказания. Иногда предпосылками этому служат изменения в судопроизводстве (установление оснований освобождения от уголовной ответственности в связи с примирением сторон на основе расширения частного начала в уголовном судопроизводстве; уменьшение максимально возможного размера наказания в связи с согласием обвиняемого с предъявленным ему обвинением, или заключением им с органами предварительного расследования досудебного соглашения о сотрудничестве, или при вердикте присяжных заседателей о снисхождении - на основе изменений УПК РФ о введении суда присяжных) или, соответственно, новые технические достижения. Эти возможности проходят через призму понимания целей воздействия государства на правонарушителей и вводятся не изолированно, а наряду с корректирующими нормами.

В процессуальном праве многое из того, что для материального права служит предпосылками либерализации, также имеет значение (например, изобретение соответствующих технических средств помогло полноценному введению новой меры пресечения - домашнего ареста). Использовать для обозначения соответствующей тенденции термины "либерализация" и "гуманизация" представляется не вполне точным, скорее приемлема дефиниция "обустройство". Участники судопроизводства реализуют свои процессуальные права не в качестве правонарушителей, поэтому смягчение условий применения процессуальных норм напрямую связано не с политикой санкционного воздействия, а с расширением возможностей создания лучших условий для лиц, вовлеченных в сферу судопроизводства (что является неизменной целью государства и достигается по мере возможностей), например при применении мер пресечения.

За последние годы в нашем государстве сделано многое для смягчения условий заключения под стражу как путем изменения закона, так и толкованием, данным Пленумом ВС РФ и решениями КС РФ. Это - конституционное установление судебного контроля за применением этой меры (ст. 22 Конституции РФ); введение альтернативных этой мере пресечения новых мер - домашнего ареста и залога - и установление нормы об обращении в судоприменении меры пресечения - залога - самими гражданами, а не только органами государства и их должностными лицами, ведущими уголовный процесс (Федеральный закон от 07.04.2010 N 60-ФЗ "О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации"); повышение максимального размера наказания, при котором возможно заключение под стражу, с двух до трех лет (Федеральный закон от 30.12.2012 N 309-ФЗ "О внесении изменений в статью 108 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации"); введение нормы об освобождении из-под стражи лиц, страдающих соответствующими заболеваниями (Федеральный закон от 29.12.2010 N 434-ФЗ "О внесении изменений в статью 110 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации и статью 24 Федерального закона "О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений"); толкование оснований заключения под стражу приближено к основаниям задержания по подозрению в совершении преступления (п. 2 Постановления Пленума ВС РФ от 19.12.2013 N 41 "О практике применения судами законодательства о мерах пресечения в виде заключения под стражу, домашнего ареста и залога"), а сроков содержания под стражей - применительно к рассмотрению уголовного дела в разумные сроки (п. 3 Постановления КС РФ от 22.03.2005 N 4-П "По делу о проверке конституционности ряда положений Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, регламентирующих порядок и сроки применения в качестве меры пресечения заключения под стражу на стадиях уголовного судопроизводства, следующих за окончанием предварительного расследования и направлением уголовного дела в суд, в связи с жалобами ряда граждан").

Обустройство уголовного судопроизводства, помимо непосредственного усиления обеспечения неотъемлемых прав граждан, образует, в свою очередь, такие направления процессуальной политики государства, как разграничение систем и форм уголовного судопроизводства [3, с. 3]. При этом в УПК РФ присутствуют нормы, содержащие уголовно-процессуальные санкции, в том числе скрытые санкции для правоприменителя. Это разнообразные варианты оснований отмены решений и "выбраковки" результатов деятельности, связанной прежде всего с недопустимостью доказательств.

О "скрытых" санкциях УПК РФ. Содержащиеся в УПК РФ санкции в собственном смысле этого слова представляют собой взыскания за мелкие нарушения организационного характера - неявку в суд, нарушение порядка в зале суда и др. Политика обеспечения организации уголовного процесса, думается, примыкает к уголовной политике, но не составляет основы ее содержания.

Что же касается "скрытых санкций", т.е. норм, логически непосредственно не направленных на наказание должностного лица, нарушившего уголовно-процессуальное право, но практически заключающихся, помимо прочего, в "выбраковке" результатов его деятельности, то они непосредственно направлены на создание условий установления истины по уголовному делу и обеспечения прав граждан, вовлеченных в сферу уголовного судопроизводства. К тому же эти нормы, как правило, не однозначны в смысле учета мотивации объекта воздействия как мотивации правонарушителя, но равным образом формулируются в расчете на исключение организационной привлекательности, например, упрощений в уголовном процессе. Линия "либерализация - репрессивность" к правовым модификациям такого рода поэтому неприменима.

В особенности подобный механизм выражен в п. 1 ч. 2 ст. 75 УПК РФ. Прямой логический смысл этой нормы со всей очевидностью не согласуется с правилами юридической техники. Если ч. 2 ст. 75 УПК РФ (содержащая три пункта) перечисляет нарушения закона при получении доказательств, то почему в ней непосредственно названо лишь одно нарушение, которому посвящена только часть содержания п. 2, при этом ни один пункт не обошелся без указания на случаи, в которых на самом деле закон не нарушен?

При законно принятом отказе обвиняемого или подозреваемого от участия защитника, когда участие защитника не обязательно в соответствии с пунктами 2 - 8 ч. 1 ст. 51 УПК РФ, допрос законно проводится без участия защитника. А такая ситуация охвачена п. 1 ч. 2 ст. 75 УПК РФ.

То же самое можно сказать о содержании п. 2 ч. 2 ст. 75 УПК РФ: по правилам юридической техники он не содержит указаний на нарушения закона, влекущие недопустимость доказательств, и вот почему. Для того чтобы сформулировать санкцию за нарушение нормы, нужно сначала установить норму. (Например, нарушение Правил дорожного движения предполагает, что они действуют как нормативный правовой акт.) Но правило о недопустимости показаний "по слуху" впервые (и однажды) сформулировано в самой ст. 75 УПК РФ. Может создаться впечатление, что статья о недопустимых доказательствах устанавливает особые правила доказывания, нарушения которых влекут недопустимость доказательств.

Как известно, из советского периода к нам пришло представление о познавательном характере понятия допустимости доказательств, согласно которому уголовно-процессуальный закон содержит минимальные параметры обеспечения достоверности доказательств, нарушение которых, как правило, полностью исключает достоверность доказательства (например, для опознания предъявляют не менее троих человек, двоих не достаточно).

Вопрос о недопустимости доказательств стал "краеугольным камнем" нового видения уголовного судопроизводства в правовом государстве. Сегодня на первый план поставлено положение, согласно которому нарушения уголовно-процессуального закона должны влечь недопустимость доказательств, если при этом существенно пострадали права граждан: правило о недопустимости доказательств приобрело дополнительное значение санкции для органа или должностного лица, нарушившего закон.

Многолетний опыт правоприменительной следственно-судебной практики показал единообразие в понимании критерия существенности нарушения уголовно-процессуального закона (поэтому отсутствие адекватных указаний в норме о недопустимых доказательствах не приносит ощутимого вреда; следует также учесть, что посыл законодателя к судебной системе, которой также свойственна правовая политика, традиционно отличается соответствующими рамками для судейского усмотрения).

По общему правилу к таким нарушениям относятся:

Смысл подтекста ч. 2 ст. 75 УПК РФ можно выразить следующим образом: "Во-первых, во-вторых и в-третьих, у подозреваемого и обвиняемого должен быть защитник". С необеспечения участия защитника всегда начинался перечень существенных нарушений уголовно-процессуального закона, который давался Пленумом ВС РФ и законодателем.

То обстоятельство, что у подозреваемого и обвиняемого теперь ничем не обеспечено право на отказ от защитника, может составить лишь предмет схоластической дискуссии. Конечно, верно то утверждение, что утрата субъектом какого-либо права или его гарантий - хрестоматийный пример репрессивного направления правовой политики. Но политика, помимо прочего - это и выбор "из двух зол меньшего". Отсутствие гарантий права обвиняемого, подозреваемого на отказ от защитника в реальности не оказывает серьезного воздействия на условия обеспечения прав уголовно преследуемых лиц по сравнению с отсутствием гарантий привлечения защитника к участию в уголовном процессе.

В то же время данная иносказательная норма, как и любая алогичность в законе, должна быть со временем исключена. Что же касается ее адресатов - должностных лиц, производящих допросы, и на правильные организационные ориентиры которых она рассчитана - то это, скорее всего, те, кто осуществляет задержание, неотложные следственные действия, но не расследование в целом. (Таким образом, политический посыл действующего УПК РФ неравномерен, рассчитан на конкретные задачи, опыт доказывания и иные профессиональные качества различных субъектов осуществления уголовного судопроизводства.) В расследовании есть масса способов при наличии индивидуальных признаков достоверности системы доказательств виновности лица (таких, например, как обнаружение "криминальной осведомленности") "обойти" препятствие, установленное п. 1 ч. 2 ст. 75 УПК РФ, закрепив показания в проверке их на месте, в предъявлении для опознания, использовав полученные данные в допросах других лиц, т.е. использовать полученные сведения в качестве ориентирующей информации. При этом следует отметить, что описанные действия составляют более сложный и затратный с точки зрения средств доказывания вариант.

О новой обязанности потерпевшего в связи с изменением ст. 308 УК РФ. В качестве еще одного примера уголовно-процессуальной нормы с ярко выраженным подтекстом можно привести положения об уголовной ответственности потерпевшего за отказ от прохождения освидетельствования, от производства в отношении него судебной экспертизы в случаях, когда не требуется его согласие, или от предоставления образцов почерка и иных образцов для сравнительного исследования (ст. 308 УК РФ) и о предупреждении об этой ответственности (ч. 7 ст. 42 УПК РФ).

С точки зрения юридической техники ч. 7 ст. 42 УПК РФ страдает тем же недостатком, что и п. 2 ч. 2 ст. 75: наряду с запретом нарушения правовой нормы закон формулирует ее впервые (и единственно). Причем правило это сформулировано неполно, поскольку никаких случаев, когда не требуется согласие потерпевшего на прохождение освидетельствования либо производство в отношении него судебной экспертизы, законом не предусмотрено. Подтекстовое (направляющее к правовой активности, правовому выбору и обнаружению правовых интересов) решение здесь очевидно: побудить потерпевших проходить освидетельствования и экспертизы. При этом привлечь к уголовной ответственности по ст. 308 УК РФ за непрохождение освидетельствования или экспертизы невозможно в силу отсутствия правового механизма, устанавливающего их обязательность для потерпевшего. Таким образом, нормы, содержащиеся в ст. 308 УК РФ и ч. 7 ст. 42 УПК РФ, имеют значение психологического воздействия на потерпевшего (еще раз к вопросу о том, что политический посыл действующего УПК РФ неравномерен, рассчитан на различные группы субъектов уголовного процесса).

О процессуальных нормах в УК РФ и материально-правовых - в УПК РФ. Наличие подтекста можно предполагать в нормах, помещенных "не в свой кодекс", имея в виду нормы уголовного права, помещенные в УПК РФ, и нормы уголовно-процессуального права, представленные в УК РФ.

Примером первого варианта может служить ч. 8 ст. 448 УПК РФ, согласно которой не допускается возбуждение в отношении судьи уголовного дела по признакам преступления, предусмотренного ст. 305 УК РФ, в случае если соответствующий судебный акт, вынесенный этим судьей или с его участием, вступил в законную силу и не отменен в установленном процессуальным законом порядке как неправосудный.

Данное уточнение закона последовало за решением КС РФ, признавшего взаимосвязанные положения статей 144, 145 и 448 УПК РФ и п. 8 ст. 16 Закона РФ от 26.06.1992 N 3132-1 "О статусе судей в Российской Федерации" не соответствующими Конституции РФ в той мере, в какой этими положениями допускается возбуждение в отношении судьи уголовного дела по признакам преступления, предусмотренного ст. 305 "Вынесение заведомо неправосудных приговора, решения или иного судебного акта" УК РФ, в случае, когда соответствующий судебный акт, вынесенный этим судьей, вступил в законную силу и не отменен в установленном процессуальным законом порядке (Постановление КС РФ от 18.10.2011 N 23-П "По делу о проверке конституционности положений статей 144, 145 и 448 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации и пункта 8 статьи 16 Закона Российской Федерации "О статусе судей в Российской Федерации" в связи с жалобой гражданина С.Л. Панченко").

Дело в том, что понятия "неправосудный" и "незаконный, необоснованный" не равнозначны; УПК РФ не содержит правового порядка отмены приговора в качестве неправосудного. Он разделяет основания отмены приговоров и иных решений на их незаконность и (или) необоснованность, выявленную вышестоящими инстанциями, и наличие новых или вновь открывшихся обстоятельств, влекущих возобновление производства (к которым относится и установленная вступившим в законную силу приговором фальсификация доказательств, не рассчитанная УК РФ на такого специального субъекта преступления, как судья). Видимо, конструкция нормы ст. 305 УК РФ включала изначально и фальсификацию, но фальсификация не выясняется в вышестоящих инстанциях, ищущих лишь ошибки в презюмируемо подлинном материале. Также неясным остается вопрос о возможном дальнейшем обращении сторон в вышестоящие инстанции, которые могут принять правовую позицию первоначального решения.

Политическое решение здесь видится в том, что практике неизвестны столь злостные нарушения судей, как фальсификация доказательств или иных документов; в то же время есть необходимость усиления гарантий неприкосновенности судей, ограничения их от постороннего давления.

Обратный пример (нахождения процессуальной нормы в УК РФ) можно привести, обратившись к ч. 6 ст. 74 УК РФ. В ней говорится о том, что судебное разбирательство в отношении нового преступления может состояться только после вступления приговора, предусматривающего условное осуждение, в законную силу. Подтекст в том, что закон как бы не предусматривает возможности отмены решения об условном осуждении вышестоящей инстанцией, на эту отмену он не рассчитан.

Данное направление уголовно-процессуальной политики (назовем его защитная пресекательность) в УПК РФ было очень выражено полной невозможностью:

Первым ситуацию изменил КС РФ относительно стадии возобновления производства по уголовному делу ввиду новых или вновь открывшихся обстоятельств - для случаев, когда наступают "отсроченные последствия" преступления, в данной ситуации гражданка была осуждена за совершение преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 111 "Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью" УК РФ, хотя еще до вынесения приговора потерпевший по данному уголовному делу скончался в больнице, причем смерть его, как было установлено уже после вступления приговора в законную силу, находилась в непосредственной причинно-следственной связи с нанесенной ему колото-резаной раной (Постановление КС РФ от 16.05.2007 N 6-П "По делу о проверке конституционности положений ст. 237, 413 и 418 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в связи с запросом президиума Курганского областного суда").

На сегодня все эти положения после решений КС РФ и последующих изменений закона полностью исключены.

Обустройство уголовного судопроизводства, помимо непосредственного усиления обеспечения неотъемлемых прав граждан, образует, в свою очередь, такие направления процессуальной политики государства, как разграничение систем и форм уголовного судопроизводства и другие [3, с. 3].

Смысл подтекста ч. 2 ст. 75 УПК РФ можно выразить следующим образом: "Во-первых, во-вторых и в-третьих, у подозреваемого и обвиняемого должен быть защитник".

Подтекстовое (направляющее к правовой активности, правовому выбору и обнаружению правовых интересов) значение последнего дополнения ст. 308 УК РФ - побудить потерпевших проходить освидетельствования и экспертизы, для них не обязательные.

Подтекст ч. 6 ст. 74 УК РФ в том, что закон как бы не предусматривает возможности отмены решения об условном осуждении вышестоящей инстанцией.

Список литературы

  1. Гильт Н. Либерализация предполагает гуманизацию // Известия-Казахстан. 2011. 12 апр.
  2. Головко Л.В. Альтернативы уголовному преследованию в современном английском праве // Правоведение. 1998. N 3. С. 103 - 112.
  3. Головко Л.В. Дознание и предварительное следствие в уголовном процессе Франции. М., 1995.
  4. Епихин А.Ю. Основные направления уголовной политики России на современном этапе // Вестник Удмуртского университета. Серия "Экономика и право". 2012. N 3. С. 140 - 145.

References

  1. Gil't N. Liberalizacija predpolagaet gumanizaciju // Izvestija-Kazahstan. 2011. 12 apr.
  2. Golovko L.V. Al'ternativy ugolovnomu presledovaniju v sovremennom anglijskom prave // Pravovedenie. 1998. N 3. S. 103 - 112.
  3. Golovko L.V. Doznanie i predvaritel'noe sledstvie v ugolovnom processe Francii. M., 1995.
  4. Epihin A.Ju. Osnovnye napravlenija ugolovnoj politiki Rossii na sovremennom jetape // Vestnik Udmurtskogo universiteta. Serija "Jekonomika i pravo". 2012. N 3. S. 140 - 145.