Мудрый Юрист

Императивы воли: идея и воля в праве

Исаев Игорь Андреевич, заведующий кафедрой истории государства и права Московского государственного юридического университета имени О.Е. Кутафина (МГЮА), доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ.

Статья посвящена вопросу соотношения идеи и воли в процессе формирования правовой реальности. От Макиавелли продолжается традиция рассмотрения властных импульсов в качестве правовых императивов. Решение компетентного субъекта представляется более значимым, чем уже существующие нормы закона. Неопределенным остается исток этого импульса, что делает непредсказуемым результат принимаемого решения. Закон и правоприменение вполне могут не соответствовать друг другу по своим целям и результатам. Страсти и ресентимент в правотворчестве играют не меньшую роль, чем рациональное целеполагание.

Ключевые слова: воля, идея, закон, целеполагание, легальность, легитимность, демократия, принуждение, насилие, идеология, свобода.

Imperatives of will: Idea and will in the law

I.A. Isaev

Isaev Igor A., Honored Scientist of the Russian Federation, Head of the History of State and Law Chair at O.E. Kutafin Moscow State Law University (MSLA), Doctor of Legal Sciences, Professor.

The article covers the issue of idea and will interrelationship in the formation of the legal reality. Since Machiavelli's times, there is a tradition to construe imperious impulses as legal imperatives. A decision of a competent subject seems to be more significant than the already existing norms of law. The source of such impulse remains indefinable, hence the result of a decision taken is unpredictable. The law and law enforcement may well not conform to each other by their purposes and results. Passions and ressentiment are at least as important in the law-making as rational target-setting.

Key words: Will, idea, law, target-setting, legality, legitimacy, democracy, compulsion, violence, ideology, freedom.

Введение в сферу реальностей фактора потустороннего мира - неизбежное следствие "мира - хаоса", в котором уже потеряны цели и ценности. Конкретное "добро" подменяется здесь "общезначимым законом человеческой воли" (Кант) или отождествляется с "родовой волей": философия Просвещения произвела такую подмену предмета, найдя подобную замену во "всеобщем" и "общезначимом". На предложенный ею идеал должны были равняться все конкретные позитивные формы, а в самом понятии "общечеловеческого" она усматривала высшую ценность. Древний христианский страх перед прегрешением против божественного порядка превращается здесь в страх перед наиболее темными и пугающими глубинами собственной души: "Сон разума порождает чудовищ", и на место исповеди немного позже приходит психоанализ. Внутри закона заложено противоречие между определенным положительным содержанием и повелением его избыточной значимости, "суперволевым императивом", своеобразной избыточностью закона ("суперэго").

В своей последней глубине и иррациональной бездне первично избирающего акта ни закон, ни авторитет власти не действуют: всякий закон должен быть сначала свободно признан, всякий авторитет должен быть свободно принят, всякая власть и всякое право должны быть свободно установлены. На всякий же принуждающий императив свобода произвола всегда может ответить преступлением или гордым неприятием самой формы закона. (Как почувствовал Новалис, мы теснее связаны с невидимым, чем с видимым: "Математика затрагивает лишь право, природу и юридическое искусство, но ничего не говорит о происхождении и искусстве волшебного". Но как раз именно непознаваемое загадочное лежит в основе всего.) <1>. Закон именно потому и обладает слабой способностью внушать, поскольку он не умеет как следует обращаться с подсознанием, ведь "отрицательное" внушение в расчет не принимается, а закон в значительной своей части состоит из запретов. Чтобы помочь этому дефекту, власть окружает закон рядом говорящих образов и символов: "зерцало", торжественные заседания суда, стражи и т.п. Сама власть должна порождать воображение (об этом говорит Макиавелли), поэтому она нуждается в репрезентации и представительстве, без которых она исчезла бы из сознания и подсознания ей подвластных: ведь "нельзя повиноваться тому, кто не представляется нам по-настоящему властным" <2>.

<1> См.: Натаф А. Мэтры оккультизма. СПб., 2002. С. 303 - 304.
<2> Вышеславцев Б.П. Этика преображенного эроса. С. 81 - 82.

Грех оказывается той силой, которая, вступая во взаимодействие с законом, создает о нем представление как о внешней для человека силе и сокрушающей его власти.

Воля же и есть такое повелевание, в котором сказываются глубинная убежденность и превосходство, власть в себе непременно является усилением власти, властвование власти есть полномочие на власть: воля к власти означает "полномочие к превосхождению себя самого в направлении своей сущности" (М. Хайдеггер).

Приказ запускает действие и не терпит противоречия. Власть приказа не допускает сомнений; люди, действующие по приказу, способны на любые поступки. "Авторитарная заповедь, содержание которой полностью определено, - это никак не нравственная заповедь". Правовое требование в этом случае обращается не к умонастроению, а исключительно к действиям: "Легальность - это не моральность, и только к первой может привести правовое принуждение". Моральность совпадает с легальностью лишь в случае, когда побуждение и исполнение мотивированы нравственно и без принуждения: но это - всего лишь пожелание и нравственный идеал. Добровольное подчинение существующему порядку и нормам предположительно основаны на нравственной позиции. "Воля к праву, как таковая, ценна, независимо от ценностной высоты того, чему она способствует, что охраняет или гарантирует": она существует даже тогда, когда ее интенция и ощущение объективного ошибочны и когда она действует независимо от успеха. С юридической точки зрения невозможно провести четкую границу между легальностью и моральностью. Правовая же оценка действует в отношении поступка, но как раз там легальность и моральность и невозможно различить: здесь убеждения и представления не учитываются <3>.

<3> Гартман Н. Этика. С. 405 - 406.

Для государственной воли порядок существования уже больше не является предметом рационального планирования, а становится предметом "исключающего все остальные решения посредством применения своей власти". Обретя "государственное сознание", человек приходит к познанию насилия как возможного осуществления власти: государство притязает на монополию легитимного применения насилия (М. Вебер). Тем самым прежде рассеянное в пространстве и времени насилие теперь концентрируется.

Каждый порядок сохраняется только посредством силы потому, что он наталкивается на границы чуждой ему воли (К. Ясперс). Само по себе государство не легитимно и не нелегитимно. Это - "основывающая сама себя воля, к которой перешла власть", которую она сама себе предоставила <4>. Юридическая власть в пределах правовой сферы есть непреодолимая сила. Необходимое для идеала совпадение величайшей человеческой силы с высшим человеческим авторитетом соответствует совпадению здесь мощнейшей страсти (страха смерти) со священнейшим правом (правом на самосохранение). Но преобладание интереса к самой власти становится подчас обратной стороной равнодушия к действию, а следовательно, и к тем целям, для которых используется физическая и юридическая власть: здравое применение права зависит прежде всего от благоразумия, не нуждающегося в точности.

<4> Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991. С. 338 - 339.

Физическая власть всегда нравственно нейтральна и поддается измерению. С точки зрения юридической точности изучение целей здесь заменяется изучением только потенций и возможностей. Потенциальное право властителя, в отличие от реального применения этих прав, всегда можно точно определить, не считаясь с непредвиденными обстоятельствами, но этот подход уже обеспечивается исключительно нравственным нейтралитетом: "Право публично объявляет только то, что допустимо, в отличие от того, что в действительности благородно" <5>.

<5> Штраус Л. Естественное право и история. С. 187 - 188.

Дарвиновская материалистическая и объективно нейтральная картина эволюции очень удачно и резонно преломляется у Ницше в бесконечное и бесцельное устремление к власти. Ее дополняет его "пессимизм силы", намечающий ее трагический путь через страдание к могуществу. Шопенгауэровский пессимизм и демократические идеи кажутся в сравнении с этим полным декадансом: единственной реальностью теперь остается только безразличное и бессмысленное становление. "После расколдовывания мира... человек видит ужас мира, человеческой деятельности в действительности государства как безжалостной непреклонности. Тот, кто не был парализован страхом... хочет проникнуть в точку соучастия в знании этой действительности человеческой деятельности и принятия решений" (К. Ясперс).

В таком контексте идея закона претерпевает существенную эволюцию. Сначала человек в своей картине мира представляет себе полубожественную фигуру верховного законодателя, стоящего во главе мира, и в его нравственном законе он видит выражение собственной воли этого законодателя. Затем, когда "Бог умер", мир вовсе теряет своего господина, а его заменой становится некая безличная "совесть" со своим категорическим императивом, "разум" или "истина" с их имманентными законами. Больше не существует авторитета, способного давать абсолютные повеления. Наконец человек понимает, что процесс становления никуда не ведет, а только разворачивает перед его взором случайный и бесконечный ряд своих комбинаций, лишенных смысла. Но это и есть нигилизм: жизнь теперь - только нечто, что понимает свое ничтожество и, в конце концов, уничтожает саму себя; не существует ничего постоянного, устойчивого и закономерного, а все наше познание покоится на совокупности биологически полезных фикций и фальсификаций действительности. Человек оказывается жертвой миража, но когда мир развенчан, то и сама действительность оказывается только потоком изменчивого и лишенного смысла становления.

И начинает казаться, что только авторитарное могущество, которым наделен гегелевский "господин", позволит оформить этот хаос и предписать свой закон этой индифферентной жизни. Организаторская сила воли превращает тогда пессимистический нигилизм в дионисийский, мифический и эстетствующий: гипотеза вечного круговорота, так пугающая и подавляющая слабого, становится опьяняющим зрелищем для настоящего творца и "господина": европейский нигилизм тем самым превращается в оздоровляющий кризис <6>.

<6> Лихтенберже А. Современная Германия. М., 1914. С. 320 - 325.

Власть "господина" отлична от его "могущества" (силы) и обосновывается риском, на который он идет в своей борьбе. Политическая власть редко имеет свою основу в справедливости, которая может составлять лишь один из элементов тотальной власти, поэтому и "общая воля" не имеет ничего общего с силой, будучи только чистой властью (А. Кожев). "Господин" своей судьбой и своим примером творит историю, в конечном счете уступая свое место "рабу". Силу того и другого нельзя соразмерить, важна их разнонаправленность. Но императивность воли характерна только для "господина": он живет в борьбе и атмосфере риска, поэтому только он по-настоящему свободен. Только его решения судьбоносны. Только он может отдавать приказания, а следовательно, и законодательствовать. "Господин" - это олицетворенная власть и воля власти в одном лице.

Считалось, что мера свободы, которой располагает сила, в точности соответствует отводимой ей мере связанности, и объемом высвобожденной воли определяется объем ответственности, наделяющей эту волю полномочием и значимостью <7>. "Господин" устанавливает свои собственные ценности, "раб" же вынужден их принимать, и свою силу он непроизвольно направляет на уже созданное, поэтому его силы преобразуются в насилие, обрушиваясь на формы и способы организации ценностей. "Раб" только реагирует на жизнь, и только эта реакция и составляет сущность его бытия. Гегель ставил на первый план именно историю развития "раба": затаив злобу, тот стремится сместить "господина" и занять его место. Поэтому вся история, где преимущественно торжествуют силы реактивные, есть история злобы, болезни и отрицания, царство ресентимента.

<7> Юнгер Э. Рабочий, господство и гештальт. СПб., 2000. С. 63.

Ницше же предлагает следовать более благотворному принципу активного самоутверждения жизни, такой подвижной и переменчивой, пестрому многообразию, твердой воле к вечному возвращению, которая направляется не корыстным и слепым стремлением к победе, не "жалким хотением того, чего у тебя нет", но здоровой тягой к росту и усилению собственного могущества: "Возвращается не одно и то же, всегда возвращается нечто отличное, негативные же силы сами по себе никогда не возвращаются".

"Великий человек" или "герой" (которым может стать только "господин") выступают в истории средствами и орудиями чего-то более высокого и далекого, о чем они подчас сами не знают и чьи веления они бессознательно исполняют, - писал Гегель в "Философии истории". Эти люди страсти - инструменты "хитрого" универсального разума: то, что они искренне принимают за свой частный интерес, воодушевляет других людей, идущих за ними. Но в современном государстве уже нет места героям, которые встречались только в "периоды государственной необразованности", - тогда их цель носила по-настоящему "правовой и государственный характер необходимости", и сами они воспринимали ее как свое личное дело: настоящее право героев - основывать государства. Мораль не связывает героя: "Выступать в определениях закона и объективных институтах... есть абсолютное право идеи, являет ли себя форма этого ее осуществления как божественное законодательство и благодеяние или как насилие и неправо; это право есть право героев основывать государство" (Свой новый принцип "великий человек" воплощает не через сухой разум, но через страсть или через силу, т.е. войну. "Война и есть самое подходящее место для героизма". Поэтому нравственная сторона войны не должна рассматриваться как какое-то абсолютное зло или как внешняя случайность: "Высокое значение войны состоит в том, что благодаря ей сохраняется нравственное здоровье народов, их безразличие к застыванию конечных определенностей... Война предохраняет народы от гниения, которое непременно явилось бы следствием продолжительного, а тем более вечного мира" (Г.В.Ф. Гегель. Философия права).) <8>.

<8> См.: Вейль Ж. Несчастное сознание. С. 157.

Как только договорное или фактическое единение перестает существовать, власть превращается в насилие. "Границами обеспечения существования являются война и революция, и в зависимости от их результатов меняется основа его действия и закона" (К. Ясперс). Войну неизбежно порождает застывающее чувство государственности. Война для государства так же необходима, как "раб" - для общества. Война стимулируется врожденным стремлением человека к крайностям, и все величайшие возбудители фантазии - путешествия, восхождения на горы, мореплавание - суррогаты войны. Война "варваризирует людей и делает их более естественными", человек выходит из нее более сильным для добра и зла (Ф. Ницше. Человеческое, слишком человеческое). Возвышение буржуазии и коллективизация не только идеи государства, но и всех ценностей самой концепции этики, которые принес новый век; они могут быть преодолены утверждением "воинского" взгляда на жизнь и возрождением героического духа. Тогда мир масс и материалистического и сентиментального среднего класса уступит дорогу миру "воинов", тогда наступит более высокий порядок истинной традиционной духовности <9>.

<9> Эвола Ю. Метафизика войны. Тамбов, 2008. С. 58.

С точки зрения морали "власть существует для того, чтобы никто не властвовал" (Фихте), поскольку сама она существует ради права. Принуждение противоречит свободе, но правовое принуждение как раз и разрешает это противоречие, уничтожая "голое принуждение", это отвратительное отрицание свободы (Гегель), - поэтому закон должен стать властью, и "общая воля" является решением этой задачи. Но "общая воля" никогда не сможет стать действительной исполнительной властью; по мнению Фихте, демократия, т.е. правление народа, есть не только не политичная, но и прямо противная праву форма государственного устройства, поскольку здесь общество является одновременно и "стороной спора, и судьей". "Демократия есть деспотия, и быть может, наихудшая", поэтому власть, исполнительная и судебная, не может оставаться в руках народа и должна быть передана особым лицам, его представителям <10>. (Когда говорят об "общей воле", подразумевают, что ее выражением является не большинство, но полное единогласие: с момента учреждения исполнительной власти законная государственная власть уже как таковая конституирована. Фихте предполагал образование новой, особой, надзорной и запрещающей власти, специально надзирающей за государственной властью, - так называемый институт эйфората.)

<10> См.: Вышеславцев Б.П. Этика Фихте. С. 406 - 407.

Воля к власти не представляет собой некоего особого первопринципа, первоначала или "архе". (Пьер Клоссовски утверждал, что сила по своей природе требует того, чтобы была нарушена сохранность любого достигнутого уровня. Она постепенно переходит через край этого уровня, при этом нарастая.) Она есть "неуравновешенность для всего, что хотело бы длиться, исходя из известной ступени". Сама воля к власти непрерывно интерпретирует, устанавливает принципы, определяет степени и различия во власти, - это и есть поиск "великого стиля" (Хайдеггер) или хаоса, дионисийской неуравновешенности (Ницше). Она - само движение и неустойчивость, и для нее истина только крайняя форма ограничения становления. Ницше видит абстракцию жизни, господствующую в современной Европе, - она проявляется в науке, массе, демократии, социализме, но представляет собой единый феномен и как таковая враждебна культуре.

Ницше говорил, что "рабы заражают господ" своим эмоциональным и моральным настроем: в "Генеалогии морали" он называет христианскую любовь "утонченнейшим цветком ресентимента". У Платона и Аристотеля "любовь" - это только "путь" и "метод", формирующие цепь динамических духовных единств, в которых низшее стремится к высшему. Но любовь к "бедным и слабым" Ницше считает лицемерием, а, по словам Гете, если "гуманность и сможет в конце концов победить, то, пока это произойдет, мир превратится в один большой госпиталь и все станут у всех санитарами, один гуманнее другого". Ядром в развитии современного человеколюбия и является как раз ресентимент, поскольку основу этого социально-исторического чувства и движения составляет не первичное и спонтанное стремление к позитивной ценности, а негативный протест, импульс отрицания, - здесь "человечество - просто карта, которая разыгрывается им самим против того, что оно же и ненавидит" <11>.

<11> См.: Шелер М. Ресентимент в структурах морали. СПб., 1999. С. 125 - 126.

Литература

  1. Вышеславцев Б.П. Этика преображенного эроса. Paris: Ymca Press, 1931. С. 81 - 82.
  2. Вышеславцев Б.П. Этика Фихте. М., 1914. С. 406 - 407.
  3. Гартман Н. Этика. СПб.: Владимир Даль, 2002. 708 с.
  4. Лихтенберже А. Современная Германия. М., 1914. С. 320 - 325.
  5. Натаф А. Мэтры оккультизма. СПб., 2002. С. 303 - 304.
  6. Шелер М. Ресентимент в структурах морали. СПб., 1999. С. 125 - 126.
  7. Штраус Л. Естественное право и история. М.: Водолей Publishers, 2007. С. 187 - 188.
  8. Эвола Ю. Метафизика войны. Тамбов, 2008. С. 58.
  9. Юнгер Э. Рабочий, господство и гештальт. СПб., 2000. С. 63.
  10. Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991. С. 338 - 339.