Мудрый Юрист

К вопросу о повороте исполнения судебного акта при отказе истца от иска по мотивам определения ВС РФ от 29.07.2016 № 310-кг16-3264

Володарский Даниил Борисович, доцент кафедры гражданского процесса юридического факультета СПбГУ, кандидат юридических наук.

Автор отстаивает тезис, согласно которому последствия отказа истца от иска включают в себя не только запрет на повторное предъявление данного иска, но и невозможность противопоставить лежавшее в его основе притязание требованию ответчика о возврате ранее взысканного, заявленному в рамках процедуры поворота исполнения.

Ключевые слова: поворот исполнения судебного акта, отказ от иска, преклюзивный эффект судебного акта, принцип тождества, инструкционное начало арбитражного судопроизводства.

On the Issue of Overturning the Execution of Judgment if the Claimant Abandons His Suit. Inspired by the Judgment of the SC RF No. 310-КГ16-3264, 29 July 2016

D. Volodarskiy

Volodarskiy Daniil, Assistant Professor at the Department of Civil Procedure of the Law Faculty of Saint Petersburg State University, PhD in Law.

The article analyses the consequences of the abandonment of the suit by the claimant. The main result is that the claimant could no longer bring the same suit. Another important consequence, the article argues, is that the claimant cannot deny the overturning of the execution of the judgment using the arguments which formed the basis of his suit. If he could have done so, this would have allowed him to start the dispute afresh despite the fact that he abandoned his claim.

Key words: overturning the execution of judgment, abandonment of a suit, estoppel by judgment, principle of identity, instuctive function of the judge.

Постановка проблемы

Как известно, судебное решение вступает в законную силу до исчерпания всех возможных средств его обжалования. Вследствие этого судебный акт спустя некоторое время после его принудительного исполнения может оказаться отмененным, а произведенное взыскание - превратиться в необоснованное и ущемляющее интересы ответчика. Для преодоления подобных ситуаций законодатель предусмотрел специальную реституционную процедуру <1> - поворот исполнения (ст. 325 и 326 АПК РФ), - посредством которой стороны приводятся в первоначальное состояние, а ответчик получает возможность в бесспорном порядке восстановить свои нарушенные права.

<1> Называя реализуемое в порядке ст. 325 АПК РФ требование реституционным, мы имеем в виду его направленность на восстановление первоначального положения сторон (т.е. такого, которое предшествовало принудительному исполнению) вне связи с одноименным способом защиты, предусмотренным ст. 167 ГК РФ.

Статья 325 АПК РФ, однако, устанавливает, что поворот исполнения применяется не только если за отменой первоначального решения последовало принятие нового судебного акта об отказе в иске, но и тогда, когда дело окончилось прекращением производства, в том числе в связи с отказом истца от иска (п. 4 ч. 1 ст. 150 АПК РФ). Данная ситуация обладает существенной спецификой, ибо в таком случае спор между истцом и ответчиком остается неразрешенным, а сама по себе отмена первоначального судебного акта неспособна пролить свет на то, имеются ли у истца материально-правовые основания удерживать полученное в результате принудительного исполнения.

Это ставит перед нами вопрос: какими чертами должно характеризоваться реституционное производство в таком случае по сравнению с ситуацией, когда по делу вынесен судебный акт об отказе в иске? С одной стороны, можно утверждать, что различий между ними быть не должно. Как в случае принятия нового судебного решения, так и в случае прекращения производства по делу ввиду отказа истца от иска процедура поворота исполнения призвана в бесспорном порядке дезавуировать исполнительный эффект отмененного судебного акта. Никто не вправе становиться "бенефициаром" принудительной деятельности государства, правомерность которой была опровергнута, и потому истец, отказываясь от иска в условиях, когда исполненное решение утратило свою силу, должен возвратить все взысканное вне зависимости от того, какова была реальная картина его взаимоотношений с ответчиком.

С другой стороны, можно предположить, что материально-правовая сторона дела должна иметь приоритет и, следовательно, для того чтобы произвести реституцию, суд должен констатировать отсутствие у истца материальных оснований для удержания полученного. Значит, вынесению резолюции о повороте исполнения должно предшествовать полноценное разбирательство, в рамках которого суд должен будет установить действительную картину взаимоотношений сторон (т.е., по сути, завершить познавательную деятельность, прерванную отказом истца от иска) и ответить на вопрос, обладает ли ответчик материально-правовой легитимацией на требование о возврате взысканного. Процедура разрешения вопроса о повороте исполнения превращается, таким образом, в квазиисковую.

Дело, давшее повод для написания этой статьи, демонстрирует нам применение обоих подходов, причем Верховный Суд РФ становится на позицию последнего из них. Фабула данного дела такова.

Налоговая инспекция обратилась к индивидуальному предпринимателю с требованием о взыскании налоговой недоимки. Суды первой и апелляционной инстанций удовлетворили требования налогового органа <2>, после чего ответчик добровольно исполнил судебный акт, одновременно обжаловав его в кассационном порядке. Суд кассационной инстанции, установив неверное применение нижестоящими судами норм материального права, отменил ранее вынесенные судебные акты и направил дело на новое рассмотрение <3>.

<2> См.: решение АС Рязанской области от 01.08.2014 по делу N А54-2135/2014; Постановление Двадцатого арбитражного апелляционного суда от 30.09.2014 по делу N А54-2135/2014.
<3> См.: Постановление АС Центрального округа от 27.01.2015 по делу N А54-2135/2014.

При новом рассмотрении дела налоговый орган отказался от заявленных требований в связи с уплатой спорной суммы предпринимателем. Последний возражал против принятия отказа от иска и прекращения производства, ссылаясь на то, что не утратил интереса в разрешении спора по существу. Тем не менее отказ от иска был принят судом <4>, а определение о прекращении производства вступило в силу.

<4> См.: Определение АС Рязанской области от 05.05.2015 по делу N А54-2135/2014.

Руководствуясь ст. 325 АПК РФ и указывая на отмену первоначально принятых судебных актов, ответчик обратился в суд первой инстанции с требованием произвести по ним поворот исполнения. Однако в удовлетворении данного требования было отказано со ссылкой на то, что возврат переданного по отмененному судебному акту в соответствии с ч. 1 ст. 325 АПК РФ может быть произведен только в отношении принудительно взысканных сумм. Ответчик же выплатил спорную сумму хоть и во исполнение судебного акта, но вне рамок процедур исполнительного производства и, стало быть, добровольно. Следовательно, режим поворота исполнения, предусмотренный процессуальным законом, на него не распространяется <5>. Апелляционный суд поддержал эту точку зрения <6>.

<5> См.: Определение АС Рязанской области от 21.07.2015 по делу N А54-2135/2014.
<6> См.: Постановление Двадцатого арбитражного апелляционного суда от 16.10.2015 по делу N А54-2135/2014.

При кассационном рассмотрении решения нижестоящих судов были отменены. Кассационная инстанция отметила, что действия должника, производимые в рамках судебного процесса и направленные на добровольное исполнение предъявленного к нему требования, законность которого подтверждена решением суда, следует рассматривать в качестве исполнения судебного акта. Значит, уплаченные предпринимателем суммы недоимки надлежит квалифицировать в качестве принудительно взысканных, в отношении которых допускается применение предусмотренных ст. 325 АПК РФ реституционных процедур. При этом само по себе то, что первоначально принятое решение было отменено, а дело прекращено производством ввиду отказа налогового органа от требований, достаточно для того, чтобы удовлетворить заявление предпринимателя о повороте исполнения. Выяснять, действительно ли у него имелась налоговая задолженность (что de facto оправдывало бы нахождение соответствующей суммы в казне), предварительно не требуется <7>.

<7> См.: Постановление АС Центрального округа от 23.12.2015 по делу N А54-2135/2014.

Верховный Суд РФ признал неправомерными выводы судов всех трех инстанций <8>. С одной стороны, он согласился с кассационным судом в том, что перечисленная ответчиком сумма является принудительно взысканной в понимании ст. 325 АПК РФ <9>, с другой стороны, счел существенным нарушением норм процессуального права то обстоятельство, что поворот исполнения был осуществлен кассационной инстанцией без выяснения материально-правовой стороны вопроса. Применение данной процедуры, по мнению ВС РФ, допустимо лишь тогда, когда сохранение сложившейся после исполнения отмененного судебного акта ситуации действительно нарушает права ответчика, что имеет место только при условии, что налоговая задолженность была взыскана с него действительно неосновательно. Автоматическое же приведение сторон в первоначальное состояние нарушает интересы истца, поскольку в дальнейшем налоговый орган не вправе будет реализовать свои требования повторно в силу запрета на предъявление тождественного иска (ч. 3 ст. 151 АПК РФ).

<8> См.: Определение ВС РФ от 29.07.2016 N 310-КГ16-3264 по делу N А54-2135/2014.
<9> По сути, здесь Верховный Суд воспроизвел правовую позицию, высказанную в Постановлении Президиума ВАС РФ от 14.12.2010 N 3809/07 по делу N А55-11607/2005, на что им сделано прямое указание.

Необходимость исправления соответствующих нарушений послужила основанием для передачи вопроса о повороте исполнения на повторное рассмотрение в суд первой инстанции.

Отметим новизну защищаемого ВС РФ подхода, ибо до сих пор суды не ставили приведение сторон в первоначальное состояние при отказе истца от иска в зависимость от материальной правоты ответчика, указывая лишь на то, что, отказываясь от дальнейшего рассмотрения спора, истец поступает на свой страх и риск и должен претерпеть все последствия аннулирования результатов предшествующей процессуальной деятельности (ст. 9 АПК РФ), в том числе необходимость возвратить все полученное по отмененному судебному акту <10>.

<10> См.: Определение ВС РФ от 21.11.2014 N 302-ЭС14-4491 по делу N А69-825/2012; Постановления ФАС Поволжского округа от 03.11.2011 по делу N А12-23402/2009, от 31.10.2011 по делу N А57-24628/2009 и др.

Таким образом, позиция Верховного Суда РФ должна быть проверена на предмет соответствия догматическим и политико-правовым подходам, выработанным в юридической науке, с тем чтобы в зависимости от результатов проведенного исследования она могла быть принята либо отвергнута как несостоятельная.

Материально-правовая оценка дела

Для оценки позиции Верховного Суда РФ необходимо прежде всего определиться с тем, в каком состоянии находились материально-правовые отношения участников дела в момент совершения истцом отказа от иска и какое влияние на эти отношения оказало данное распорядительное действие. При этом необходимо учитывать следующее.

Во-первых, отказ от иска состоялся в момент, когда спор между сторонами еще не был разрешен, в связи с чем нельзя говорить о некой единой материально-правовой картине, которая может быть предметом анализа: ситуация должна быть рассмотрена с двух точек зрения - истца и ответчика. Во-вторых, отказ от иска произошел после совершения налогоплательщиком в адрес налогового органа имущественного предоставления, вызванного не намерением погасить недоимку, факт наличия которой ответчиком отрицался <11>, а уважением к законной силе впоследствии отмененного судебного акта и нежеланием подвергнуться негативным последствиям его формального исполнения в принудительном порядке. Правовая квалификация этого предоставления и будет интересовать нас в первую очередь, ибо на момент прекращения производства по делу именно его судьба осталась неурегулированной, что и привело к необходимости дальнейшего разбирательства.

<11> На это указывает факт подачи им кассационной жалобы на решение апелляционного суда.

Разбор ситуации с точки зрения ответчика не представляет особого труда. Ответчик оспаривал позицию истца, указывая на неправильное определение налоговым органом налоговой базы, что привело к завышению суммы взыскиваемого налога (именно эта разница и являлась предметом спора в процессе), а также на пропуск им срока обращения в суд. В любом случае вынесение неправомерного решения и его дальнейшее исполнение привело к излишнему взысканию налога, который должен быть возвращен налогоплательщику в соответствии со ст. 79 НК РФ. Именно это притязание - о возврате излишне взысканного налога - и становится предметом судебного осуществления в рамках процедуры поворота исполнения, о чем, в частности, говорит и ВС РФ, отмечая, что данная процессуальная форма является не единственной для реализации данного требования: налогоплательщик также мог воспользоваться и исковой формой защиты своих прав (на что прямо указано в абз. 2 п. 3 ст. 79 НК РФ) <12>.

<12> Подчеркнем, что совершенное налогоплательщиком предоставление необходимо квалифицировать именно в качестве излишне взысканного (ст. 79 НК РФ), а не излишне уплаченного (ст. 78 НК РФ) налога, так как платеж был произведен ввиду угрозы исполнения судебного акта. Это согласуется с позицией ВС РФ, который вслед за Постановлением Президиума ВАС РФ от 14.12.2010 N 3809/07 указывает на то, что любое исполнение, совершенное после вступления в законную силу судебного акта, является принудительным. Это также следует и из правовой позиции, выраженной в Постановлении Президиума ВАС РФ от 29.03.2005 N 13592/04, согласно которой налоговый платеж надлежит расценивать в качестве недобровольного уже в том случае, если он был произведен в связи с выставлением инспекцией налогового требования - несмотря на то что собственно принудительные механизмы, предусмотренные ст. 46 и 47 НК РФ, не были задействованы. Если выставление налогового требования в рамках административных процедур превращает самостоятельно произведенный платеж в излишне взысканный, то вступление в силу судебного решения о взыскании недоимки тем более должно приводить к такому же результату.

Оставив в стороне вопрос о взаимозаменяемости исковой и специальной (коей является процедура поворота исполнения) формы реализации требования о возврате налога, заметим, что с позиции ответчика отказ истца от иска не имеет какого-либо материально-правового значения. Все последствия этого действия относятся к сфере процессуального права, ставя ответчика перед необходимостью с помощью тех или иных средств реализовать реституционное требование, возникшее в связи с совершенным им ранее денежным предоставлением.

Анализ ситуации с позиции истца, полагающего, что первоначально заявленные им требования были обоснованными, представляет больше трудностей, ибо в его рамках необходимо ответить на вопрос о том, может ли платеж, совершенный во исполнение отмененного впоследствии судебного акта, привести к прекращению налоговой обязанности и рассматриваться в качестве должного. Являются ли отсутствие воли налогоплательщика на исполнение налоговой обязанности, совершение им денежного предоставления не в связи с правовым составом, предусмотренным нормами налогового законодательства (п. 2 ст. 44 НК РФ), а в связи с утратившим силу судебным актом обстоятельствами, не позволяющими рассматривать этот платеж в качестве надлежащего? Мы склонны ответить на данный вопрос утвердительно по следующим причинам.

Общим правилом исполнения налоговой обязанности является самостоятельность и добровольность совершения налогоплательщиком соответствующих действий (п. 1 ст. 45, п. 1 ст. 52 НК РФ). Это позволяет рассматривать добровольность уплаты налога в качестве основополагающего принципа налогообложения, подразумевающего "сознательное проявление воли налогоплательщика", "согласие граждан на налоговое изъятие, поскольку оно осуществляется в общем интересе" <13>. Наличие в законодательстве многочисленных ситуаций, при которых налоговая обязанность может (или должна) быть исполнена третьими лицами, - например исполнение обязанности налоговым представителем, налоговым агентом, - не колеблет, а подтверждает тезис о волевом характере налогового исполнения. Правовой смысл данных конструкций, хорошо изученных в цивилистической науке и перенесенных в сферу налогового права, как раз и заключается в том, что они позволяют заместить волеизъявление одного лица на совершение юридически значимых актов волеизъявлением другого субъекта права. При этом волевой характер совершаемого ими действия не отрицается, а, наоборот, является необходимой предпосылкой действенности таких юридических конструкций <14>.

<13> Кустова М.В., Ногина О.А., Шевелева Н.А. Налоговое право России. Общая часть. М., 2001. С. 172 (автор главы 4 - О.А. Ногина).
<14> Волевой характер исполнения налоговой обязанности подразумевается и Конституционным Судом РФ, указывающим на то, что применительно к несовершеннолетнему налогоплательщику, за которым не признается способности к юридически значимому волению, действия по уплате налога совершаются его законными представителями. См.: п. 4.2 мотивировочной части Постановления КС РФ от 13.03.2008 N 5-П "По делу о проверке конституционности отдельных положений подпунктов 1 и 2 пункта 1 статьи 220 Налогового кодекса Российской Федерации в связи с жалобами граждан С.И. Аникина, Н.В. Ивановой, А.В. Козлова, В.П. Козлова и Т.Н. Козловой".

Невозможность рассматривать уплату налога всего лишь в качестве поступка, где воля, направленная на достижение правового результата, не входит в состав атрибутов действия, необходимых для его юридической силы, вызвана также сугубо юридическим характером соответствующих отношений. Как нельзя представить себе уплату налога за пределами правовых форм закона, устанавливающего обязательные элементы налогообложения, также невозможно и вообразить, что соответствующее предоставление делается с какой-либо иной целью, кроме как обусловленной желанием освободиться от лежащего на налогоплательщике налогового бремени.

Таким образом, значение волеизъявления налогоплательщика для действительности совершаемого им налогового предоставления нельзя недооценивать. В свою очередь, признание его важности придает дополнительный смысл тем нормам налогового закона (ст. 46 и 47 НК РФ и пр.), которые посвящены принудительному взысканию с него сумм задолженности. По сути, эти нормы формулируют необходимые условия (в том числе процедурные), при которых исполнение налоговой обязанности может быть осуществлено не самим плательщиком, а замещающими действиями государства, вследствие чего отсутствие воли обязанного субъекта не будет иметь значения для признания налоговой обязанности исполненной (так называемый суррогат исполнения). Именно соблюдение соответствующих условий позволяет отграничить недопустимое самоуправство государства от правомерного суррогатного исполнения, имеющего юридическую силу.

Следует заметить, что процессуальная организация принуждения детализирована НК РФ весьма подробно: предусмотрено несколько процедур (административное и судебное взыскание за счет денежных средств на счетах налогоплательщика, административное и судебное взыскание за счет иного имущества должника и т.д.), возможность последовательного применения которых зависит от соблюдения различных сроков и прочих формальностей. Такая детализация вполне закономерна, ибо в ситуации, когда речь идет о безвозмездном отчуждении в пользу государства денежных сумм, баланс частных и публичных интересов может быть достигнут только путем неукоснительного соблюдения формальных требований к соответствующему изъятию.

Это позволяет нам утверждать, что в условиях, когда денежная сумма, находящаяся в бюджете, поступила в него как результат исполнения отмененного в дальнейшем судебного акта, она находится в нем неосновательно, ибо вследствие такой отмены были нарушены условия, легитимирующие соответствующее взыскание с материально-правовой точки зрения (п. 3 ст. 46 НК РФ). При этом не имеет значения, что налоговое притязание, обосновывающее совершение платежа, существовало в действительности (напомним, мы оцениваем дело с позиции истца). Поскольку его принудительная реализация обставлена формальностями, имеющими в числе прочего конституционно-правовое значение, их игнорирование дезавуирует правомерность произведенного исполнения, делает его порочным и ведет к возникновению реституционного требования о возврате излишне взысканного налога (ст. 79 НК РФ) <15>.

<15> О конституционно-правовом значении соблюдения должных процедур как условии правомерности принудительного взыскания налога см.: п. 5 мотивировочной части Постановления КС РФ от 17.03.2009 N 5-П: "...по смыслу статьи 57 Конституции РФ <...> при рассмотрении спора между налогоплательщиком и налоговым органом, в том числе относительно сумм налоговых платежей, критерий законно установленного налога - применительно к конкретным правоотношениям - предполагает разрешение этого спора (здесь и далее в цитатах выделено нами. - Д.В.) не только в соответствии с устанавливающим тот или иной налог законом, но и в законных процедурах".

Нам могут возразить, что соответствующий подход является излишне формальным, ибо, если налоговое притязание существовало в действительности, денежные суммы, полученные бюджетом, ни в коем случае нельзя считать его неосновательным обогащением. Пускай при удовлетворении интересов бюджета и были нарушены условия принудительного взыскания, эвентуально должное и текущее состояние взаимных расчетов между налогоплательщиком и государством совпало, и потому неразумно говорить, что государство должно возвратить денежные суммы налогоплательщику.

Полагаем, что данный довод является несостоятельным. Действительно, в тех случаях, когда процедурные нарушения условий принудительного взыскания, предусмотренных ст. 46 и 47 НК РФ и другими законодательными нормами, являются незначительными, с их наличием можно примириться, учитывая фактическое состояние отношений, сложившихся между сторонами. Однако когда дело касается базовых закономерностей соответствующего механизма, как то: сроки, последовательность применения принудительных процедур, предусмотренных ст. 46 и 47 НК РФ и т.д., - это недопустимо, ибо их игнорирование в угоду вульгарно понятой материальной правде приведет в конечном итоге к нивелированию значения процедурных гарантий, предоставляемых налогоплательщику <16>. В исследуемом же нами случае существенный характер искажения условий принудительного взыскания не вызывает сомнения: ввиду отмены судебного акта "изъятие" соответствующих сумм произошло фактически во внесудебном порядке, притом что о наличии добровольности, как уже отмечалось, говорить не приходится.

<16> Это соответствует и позиции ВАС РФ, который признал суммы налогов, взысканные в административном порядке за пределами сроков, установленных п. 3 ст. 46 НК РФ, в качестве подлежащих возврату по ст. 79 НК РФ вне зависимости от факта наличия или отсутствия налоговой задолженности (см.: Постановление Президиума ВАС РФ от 22.05.2007 N 14230/06). Аналогично, по мнению ВАС РФ, недействительным следует считать и принудительный зачет суммы недоимки, совершенный за пределами данных сроков (см.: Постановление Президиума ВАС РФ от 24.10.2006 N 5274/06; п. 32 Постановления Пленума ВАС РФ от 30.07.2013 N 57). Это связано с тем, что НК РФ относит соблюдение сроков в число базовых условий правомерности принудительного взыскания налоговой задолженности. Решения налоговых органов, принятые с нарушением данных сроков, недействительны (абз. 1 п. 3 ст. 46, абз. 3 п. 1 ст. 47 НК РФ), и потому все взысканное по ним является взысканным недолжным образом (т.е. излишне) и должно быть возвращено налогоплательщику вне зависимости от того, имелась ли у него соответствующая непогашенная задолженность. Аналогичный подход мы считаем закономерным распространить и на отмененные и потому недействительные судебные решения.

Таким образом, как ни парадоксально, материально-правовая квалификация произведенного плательщиком платежа как излишне взысканного не будет меняться в зависимости от того, с какого ракурса производить анализ. С точки зрения ответчика, его неосновательность вытекает из самого факта отсутствия налоговой обязанности, с позиции истца - вследствие существенного нарушения условий принудительного взыскания.

При этом отказ от иска, рассматриваемый в контексте позиции истца, приобретает дополнительные материально-правовые коннотации. Отказываясь от продолжения процесса, истец лишает себя дальнейшей возможности легитимировать произведенное взыскание, что может иметь место лишь в случае судебного подтверждения его обоснованности, т.е. после разрешения спора по существу и вынесения нового решения. Прекращение производства по делу препятствует этому, замораживает текущую ситуацию, выводя совершенный платеж за пределы установленного налоговым законом процедурного порядка.

Вышесказанное, на наш взгляд, позволяет глубже понять комментируемое Определение ВС РФ. Указывая, что в рамках процедуры поворота исполнения необходимо отыскать материальную правду - путем установления факта наличия или отсутствия у налогоплательщика ранее взысканной недоимки, - Верховный Суд РФ, по сути, предоставляет истцу возможность доделать ту работу, от завершения которой он отказался, осуществив отказ от иска. А именно возвратить проведенный платеж в правовое поле законных процедур, что, по мысли ВС РФ, должно произойти, если суд продекларирует обоснованность взыскания и откажет ответчику в удовлетворении его реституционного требования. Соответствующее определение суда фактически должно стать субститутом решения, которое было бы принято в ординарном порядке, не откажись истец от иска.

Правомерность такого допущения вызывает сомнения, ибо невольно возникает вопрос, насколько предоставление истцу второго шанса согласуется с принципом тождества, смысл которого заключается в недопустимости повторного разрешения идентичных споров.

О пределах принципа тождества

Отметим, что вопрос о тождестве, безусловно, находился в поле зрения ВС РФ при вынесении комментируемого Определения, ибо невозможность повторного предъявления инспекцией заявления о взыскании недоимки как раз и послужила главной причиной того, почему Коллегия заблокировала возможность проведения реституции в бесспорном порядке. При этом ею, по существу, была проведена важная черта, ограничивающая пределы действия соответствующего принципа. Указав на то, что налоговое притязание, в отношении которого налоговой инспекцией был произведен отказ от иска, не может быть повторно реализовано в самостоятельном процессе, судьи ВС РФ тем не менее допустили ссылку на него в качестве возражения против реституционного требования налогоплательщика о возврате излишне взысканного налога. Правомерно ли такое разграничение? Должны ли мы сказать, что способность реализации, учета судом материально-правового требования, в отношении которого был произведен отказ от иска, зависит от той формы (возражение или самостоятельный иск), в которой данное требование начинает фигурировать в последующих процессах <17>.

<17> Хотя формально процедура поворота исполнения осуществляется в рамках того же дела, de facto речь идет о новом процессе, включающем в себя возможность рассмотрения данного вопроса во всей цепочке инстанций (ч. 2 - 4 ст. 326 АПК РФ).

На первый взгляд для такого разграничения существует нормативное обоснование, ибо в тексте АПК РФ недопустимость повторного осуществления материального притязания установлена именно в качестве запрета на рассмотрение иска по спору между теми же лицами, о том же предмете и по тем же основаниям (п. 2 ч. 1 ст. 150 АПК РФ). О запрете ссылаться на соответствующее притязание в качестве возражения на предъявленное процессуальным оппонентом требование законодатель умалчивает. Этого, однако, недостаточно для того, чтобы согласиться с позицией ВС РФ. Сугубо позитивистский подход не может быть положен в основу доктринального анализа, поскольку текст закона, в свою очередь, сам должен быть интерпретирован в свете политико-правовых соображений, лежащих в основе нормативного регулирования.

Процессуальной наукой сформулированы три основные причины, обусловливающие необходимость следования принципу тождества. Во-первых, поочередное рассмотрение тождественных споров нежелательно, так как может привести к принятию взаимно противоречащих решений, что подрывало бы авторитет судебной власти <18>. Во-вторых, повторное судебное разбирательство является пустым расходованием времени и сил суда, который не должен дважды возвращаться к разрешению одних и тех же вопросов (публичный интерес в эффективном функционировании государственного аппарата). В-третьих, итоговый судебный акт по делу должен обеспечивать устойчивость взаимного положения сторон, их уверенность в том, что вопрос о судьбе спорного требования по завершении процесса разрешен между ними окончательно <19>.

<18> См.: Осокина Г.Л. Иск (теория и практика). М., 2000. С. 131.
<19> См.: Миловидов Н. Законная сила судебных решений по делам гражданским. Ярославль, 1875. С. 10, 11; Гольмстен А.Х. Принцип тождества в гражданском процессе: Исследование. СПб., 1884. С. 24.

Уточним, что в случаях, когда дело заканчивается не принятием судебного решения, а вынесением определения о прекращении производства ввиду отказа истца от иска, из числа политико-правовых оснований принципа тождества должно быть исключено то из них, которое говорит об опасности вынесения взаимно противоречащих друг другу решений. Такая возможность в данном случае отсутствует, ибо вышеуказанное определение не будет содержать каких-либо выводов о материально-правовой стороне спора. Однако прочие из вышеперечисленных соображений, т.е. нецелесообразность повторного вовлечения суда в тяжбу и необходимость обеспечить устойчивое положение сторон, уместны и в этом случае, что и нашло свое закрепление в правиле ч. 3 ст. 151 АПК РФ.

При внимательном анализе изложенных доводов мы должны прийти к выводу о том, что они остаются релевантными не только в случаях, когда идентичный спор возбуждается путем предъявления самостоятельного иска, но и тогда, когда это происходит путем выставления возражения, что имело место в рассматриваемом деле.

Во-первых, не вызывает сомнения, что, заявляя - в ответ на требование налогоплательщика о повороте исполнения - довод о существовании у него задолженности, инспекция провоцирует суд вернуться к обсуждению тех же самых вопросов, которые находились в центре его внимания еще в рамках первоначального процесса. В определении Коллегии ВС РФ прямо указано на то, что при новом рассмотрении дела суд должен высказать свое суждение по конкретным аргументам налогоплательщика, выдвинутым им еще до заявления налоговым органом отказа от иска (например, пропуск установленных сроков). С содержательной точки зрения речь идет о возобновлении первоначального процесса, а все действия по принятию отказа от иска и вынесению определения о прекращении производства оказываются не более чем фикцией и не ведут к ограничению процессуальной свободы налогового органа. Остается неясным, почему такое дублирование судебной деятельности являлось бы неуместной тратой времени и внимания суда, если бы притязание налогового органа было повторно заявлено в качестве самостоятельного иска, однако признается допустимым, если он просит определить его судьбу, противопоставляя данное притязание требованию налогоплательщика о возврате излишне взысканного налога. В обеих ситуациях дело должно будет заново пройти через все судебные инстанции, будучи рассмотрено в рамках аналогичных процедур <20>. Не следует ли и в этом случае запретить налоговому органу инициировать (путем выдвижения соответствующего возражения) повторное разбирательство по данному вопросу, принимая во внимание, что именно его отказ от иска привел к невозможности завершить первоначальный процесс вынесением решения по существу? <21>

<20> Это следует из того, что в соответствии ч. 2 - 3 ст. 326 АПК РФ заявление о повороте исполнения подается в суд первой инстанции и рассматривается в судебном заседании с вызовом сторон и с возможностью дальнейшего обжалования, т.е. в процедурах, максимально приближенных к исковым.
<21> Тезис о том, что рассмотрение возражения налогового органа о недоимке является необоснованной тратой судебного времени, становится еще более очевидным, если принять во внимание, что отказ от иска мог быть совершен им уже в суде апелляционной инстанции. Заявляя соответствующее возражение в суде первой инстанции, он, по существу, наделяется правом полного повторного разбирательства, притом что в первоначальном процессе разбирательство в первой инстанции уже было завершено.

Во-вторых, предоставление процессуальной свободы налоговому органу в выдвижении довода об имевшейся у налогоплательщика недоимке сводит на нет гарантии определенности правового положения ответчика, который вправе рассчитывать на то, что после отказа истца от иска выдвинутое им материально-правовое притязание лишается судебной защиты и становится юридически иррелевантным в глазах суда. Можно ли утверждать, что процессуальная безразличность требования, от принудительной реализации которого истец отказался, может выражаться лишь в некоторых аспектах, а именно в невозможности его реализации в исковом порядке, в то время как судебная защита лежащего в его основе интереса иными средствами, в том числе путем его противопоставления встречным требованиям противоположной стороны, допускается? Полагаем, что на данный вопрос нужно дать отрицательный ответ. Поскольку истец вправе завершить процесс посредством отказа от иска, не получая согласия ответчика, последнему должны быть предоставлены исчерпывающие гарантии того, что соответствующее притязание истца никогда в дальнейшем не сможет оказать влияние на его (ответчика) материально-правовое положение. В противном случае невозможно обосновать, почему мы лишаем его возможности доказать свою правоту и защитить свои интересы в рамках первоначального разбирательства.

Перечисленные доводы свидетельствуют в пользу того, что принцип тождества должен пониматься как направленный именно на предупреждение идентичных споров между теми же сторонами, притом что предъявление тождественных исков следует рассматривать лишь в качестве частного случая нарушения соответствующего запрета. Идентичность споров, в свою очередь, определяется объемом правоотношения, являвшегося предметом принудительного осуществления в первоначальном процессе, и, следовательно, включенного в объем res judicata итогового судебного постановления <22>. Свойство исключительности (преклюзивный эффект) законной силы судебного акта, обеспечивающее исчерпание возможностей по принудительной реализации соответствующего притязания, должно препятствовать его повторному процессуальному "использованию" вне зависимости от того, каким средством - иском или возражением - возбуждается соответствующая судебная деятельность <23>.

<22> Тезис о том, что критерием тождества споров является идентичность правоотношения, выступающего в качестве предмета судебной деятельности в двух последовательных процессах, обосновал А.Х. Гольмстен (см.: Гольмстен А.Х. Указ. соч. С. 14 - 15). Другая точка зрения, согласно которой тождество споров определяется общностью преследуемого в различных процессах интереса (притом что сам этот интерес может реализовываться разнообразными способами защиты), высказана М.А. Гурвичем и поддержана рядом процессуалистов (см. об этом: Кашкарова И.Н. Значение субъективной заинтересованности истца для применения правил о внешнем тождестве исков // Вестник экономического правосудия РФ. 2016. N 6. С. 170 - 174). Наш подход совместим и с этой последней позицией, ибо материальный интерес налогового органа в первоначальном процессе о взыскании недоимки, с одной стороны, и при выставлении им возражения в рамках процедуры поворота исполнения - с другой, идентичен и заключается в желании обеспечить нахождение спорной суммы в бюджете.
<23> Нам могут возразить, что при выставлении возражения, основанного на имевшейся у налогоплательщика задолженности, речь, в отличие от иска, не может идти о реализации тождественного субъективного права, так как соответствующее право уже исчерпано произведенной должником уплатой (пускай и на основании отмененного судебного акта). Этот довод неуместен. Во-первых, как отмечено выше, соответствующий платеж, ввиду отмены судебного акта, утрачивает признаки надлежащего исполнения налоговой обязанности. Выдвигаемое истцом возражение имеет своей целью исправить эти недостатки и возвратить совершенный налогоплательщиком платеж в рамки правового поля законных процедур. Следовательно, его нельзя не рассматривать в качестве средства процессуальной реализации соответствующего налогового притязания, которое будет считаться исполненным лишь в случае судебного признания и санкционирования произведенного платежа как должного. Во-вторых, даже если считать требование налогового органа погашенным к моменту выставления возражения, установление факта его существования на момент предъявления иска и совершения налогоплательщиком платежа - в целях противопоставления реституционному требованию ответчика - также может рассматриваться в качестве его процессуальной реализации. Принудительный эффект судебного решения может выражаться не только в придании тому или иному требованию возможности быть осуществленным в рамках исполнительных процедур, но и во властном декларировании самого факта его наличия (в том числе применительно к прошедшим периодам).

Рассматриваемое дело является наглядным примером справедливости данного подхода, ибо предоставление истцу права заявить в рамках процедуры поворота исполнения основанное на первоначальном требовании возражение явно нарушает баланс между интересами противоборствующих сторон. С одной стороны, у нас есть истец, предшествующее процессуальное поведение которого никак нельзя назвать безупречным. Получив искомое в результате удачно сложившейся в начале процесса конъюнктуры и понимая, что после отмены решения взыскание утрачивает признаки процедурной легитимности, он совершает действия по отказу от иска, препятствуя тем самым дальнейшему ходу процесса, который несет для него риск окончательного проигрыша. Это происходит в ситуации, когда спор о праве еще не разрешен судом окончательно, перечисленная истцу сумма находится в подвешенном состоянии и, следовательно, истец не может считать правовой конфликт между ним и ответчиком исчерпанным, несмотря на фактическое удовлетворение его притязаний. С другой стороны, ответчик, добросовестно выполнявший свои процессуальные обязанности (что выразилось в добровольном исполнении судебного акта), возражавший против принятия отказа от иска и настаивавший на продолжении процесса. Почему при такой неравноценности процессуального поведения сторон за истцом сохраняется возможность добиваться удержания полученного по отмененному решению, в то время как интересами ответчика, полагавшегося на окончательный характер определения о прекращении производства, мы позволяем себе пренебречь?

В связи с этим отметим, что предложенное Верховным Судом понимание принципа тождества, основанное на буквальном истолковании п. 2 ч. 1 ст. 150 и ч. 3 ст. 151 АПК РФ, в которых говорится исключительно о запрете предъявления тождественных исков, должно рассматриваться, на наш взгляд, в качестве классического примера такого правового явления, как обход закона. Как известно, "обход закона - это ситуация, когда закон формально запрещает какое-либо конкретное действие, но путем толкования данного запрета можно прийти к выводу, что закон запрещает не столько само это действие (или правовую форму, в которую оно облекается), сколько результат, к которому данное действие приводит. И если можно сделать такой вывод, то запрещенными этим законом должны считаться любые действия, приводящие к достижению того же самого результата, а не только действия, формально упомянутые в норме" <24>.

<24> Егоров А.В. Обход закона: использование дозволенной правом формы ради запрещенной правом цели. URL: http://www.privlaw.ru/wp-content/uploads/2016/03/Egorov%20tezicy.doc. См. также: Сергеев А.П., Терещенко Т.А. Сделки в обход закона vs притворные и мнимые сделки: отдельные вопросы квалификации // Арбитражные споры. 2015. N 2. С. 132 - 140.

Как сказано выше, принцип тождества направлен на оптимизацию деятельности по отправлению правосудия и обеспечение устойчивого положения ответчика. А если так, если запрет повторного предъявления идентичных требований имеет в виду охрану вполне определенных политико-правовых ценностей, противоправными должны считаться любые действия, выражающиеся в пренебрежении этими ценностями или посягающие на них. В этом смысле, как показано выше, нет никакой разницы в том, используется первоначальное притязание в качестве самостоятельного искового требования либо лишь для противопоставления встречным требованиям противоположной стороны: в любом случае данные действия возбуждают повторное рассмотрение первоначального спора. Следовательно, они должны считаться недопустимыми как направленные на обход императивных положений ст. 150 - 151 АПК РФ <25>.

<25> Отметим, что доктрина обхода закона не получила, в отличие от ст. 10 ГК РФ, непосредственного закрепления в тексте АПК РФ. Мы, однако, полагаем, что ссылка на нее для преодоления пробелов или неоднозначности процессуального регулирования является уместной по следующим соображениям. Во-первых, доктрина запрета обхода закона по существу является выражением общей идеи о том, что правовые нормы должны интерпретироваться с учетом их политико-правового предназначения (телеологическое толкование), что позволяет правоприменителю выйти за пределы их буквального содержания и понимать их расширительно, если очевидно, что это необходимо для достижения преследуемой законодателем цели (см.: Егоров А.В. Указ. соч.). Допустимость такого телеологического толкования применительно к нормам процессуального права не вызывает сомнения. Во-вторых, запрет на обход нормативных правил арбитражного судопроизводства может быть выведен из ч. 2 ст. 41 АПК РФ, предписывающей участникам процесса пользоваться своими процессуальными правами добросовестно. Очевидно, что совершение формально не запрещенных процессуальных действий с целью, противной духу и целям норм АПК РФ, нельзя назвать их добросовестным использованием. Заметим также, что соответствующая доктрина, по сути, воспринята судебной практикой применительно к нормам АПК РФ (см., напр.: п. 6 Постановления Пленума ВАС РФ от 12.07.2012 N 42 "О некоторых вопросах разрешения споров, связанных с поручительством").

Нужно отметить, что проистцовый подход ВС РФ не может быть объяснен и ссылкой на налоговый характер данного дела, что дает возможность предположить наличие специального публичного интереса в сохранении за бюджетом причитающихся сумм - интереса, перевешивающего соображения о необходимости защитить устойчивое положение ответчика и оправдывающего предоставление налоговой инспекции второго шанса доказать свою правоту (путем противопоставления первоначального притязания реституционному требованию ответчика).

Во-первых, законодатель не случайно конструирует регламент рассмотрения публичных споров по модели искового производства, изначально предназначенного для рассмотрения дел равных между собой участников (ч. 1 ст. 189 АПК РФ). Это означает, что публичный характер спора сам по себе не может являться оправданием для дифференциации законной силы судебного акта, выносимого в порядке административного судопроизводства, в смысле ослабления в интересах более сильного участника процесса такого его свойства, как исключительность. Напротив, те особенности, которые устанавливает АПК РФ для дел публично-правовой природы, скорее свидетельствуют о предоставлении преференциального процессуального режима подвластному субъекту, а не его оппоненту, наделенному публичным статусом (например, ч. 3 ст. 189 АПК РФ). Во-вторых, нет никаких оснований считать, что наличие публичного интереса в наполнении бюджета может служить достаточным поводом для оправдания действий по обходу закона, когда запрет на предъявление тождественных требований в исковом порядке преодолевается предоставлением истцу возможности выставить возражение, основанное на том же самом требовании.

Об инструкционной обязанности суда

Следует, однако, задаться вопросом о том, допустим ли защищаемый нами подход в условиях непрофессионального процесса, коим является арбитражное судопроизводство. Можем ли мы сказать, что истец, отказывающийся от иска, должен предвидеть то, что в дальнейшем его требование не может быть реализовано, учтено судом ни при каких обстоятельствах, и возлагать на него несение соответствующих рисков? В нашем случае этот вопрос встает с особой остротой, ибо очевидно, что мотивом к отказу от иска в нем стала не утрата налоговым органом материального интереса в заявленном им притязании, а лишь данная им оценка требования как фактически реализованного и потому не нуждающегося в дальнейшем принудительном осуществлении. Уместно ли игнорировать действительные намерения, которыми истец руководствовался, совершая соответствующее распорядительное действие, если иметь в виду такую правовую ценность, как предсказуемость процесса?

Этот довод затрагивает важный вопрос о том, какое влияние на совершаемое истцом распорядительное действие имеют его мотивы и осознание наступающих в связи с ним юридических последствий. Важно отметить, что решение данного вопроса в процессуальной плоскости не может в полной мере совпадать с теми подходами, которые мы можем наблюдать в рамках других правовых режимов, в частности с подходом гражданского права, где, как известно, те или иные мотивы совершения сделки и непонимание совершающим ее лицом всего круга возникающих в связи с ней правовых последствий по общему правилу не имеют юридического значения (ст. 178 ГК РФ) <26>. Сходство и отличия процессуального метода должны, на наш взгляд, проявляться в следующем.

<26> О заблуждении относительно правовых последствий сделки см., напр.: п. 3 информационного письма Президиума ВАС РФ от 10.12.2013 N 162 "Обзор практики применения арбитражными судами статей 178 и 179 Гражданского кодекса Российской Федерации" и порожденную этим разъяснением дискуссию (Скловский К.И. Сделка и ее действие. Комментарий главы 9 ГК РФ (Понятие, виды и форма сделок. Недействительность сделок). М., 2015 (комментарий к ст. 178 ГК РФ); Зезекало А.Ю. Новое в правилах о недействительности сделок, совершенных под влиянием заблуждения // Закон. 2015. N 9. С. 73 - 88; Чеговадзе Л.А. Заблуждение в природе сделки как основание ее недействительности // Юрист. 2014. N 11. С. 4 - 8 и др.).

Прежде всего для процесса, как и для материального права, верен тезис, согласно которому правовая цель (causa) совершаемого распорядительного действия определяется объемом типичных правовых последствий, установленных в отношении ее нормами объективного права <27>. Более того, именно здесь он должен найти свое законченное воплощение, учитывая используемый в нем дозволительный тип правового регулирования ("Разрешено лишь то, что разрешено") и исчерпывающий характер процессуальной формы. В связи с этим разнообразие мотивов или конкретных субъективных целей лица, совершающего процессуальную сделку, не влияет на возникновение именно и только тех последствий, которые предусмотрены для нее нормой процессуального права.

<27> См.: Гражданское право. В 4 т. Т. 1: Общая часть: Учеб. для студентов вузов / Отв. ред. Е.А. Суханов. 3-е изд., перераб. и доп. М., 2007. С. 442 - 443 (автор главы 12 - В.С. Ем).

Применительно к отказу от иска, правовой целью которого является выход из процесса и завершение процессуальной деятельности без вынесения решения по существу, это выражается в том, что конкретные мотивы истца, толкающие его на совершение данного действия, остаются безразличными и не отражаются на его юридическом результате - прекращении разбирательства и невозможности повторной процессуальной реализации принадлежащего истцу требования <28>. Последнее при этом является платой, встречным предоставлением истца за возможность выйти из процесса, не спрашивая согласия ответчика, - тем, что позволяет легитимировать конструкцию отказа от иска, учитывая интерес противоположной стороны в обеспечении устойчивости ее правового положения.

<28> См.: п. 25 Постановления Пленума ВАС РФ от 18.07.2014 N 50 "О примирении сторон в арбитражном процессе".

Вместе с тем безразличность мотивов истца для наступления правовых последствий отказа от иска не означает, что суд вправе позволить истцу совершить данное распорядительное действие вслепую, без понимания того, какую цену ему нужно будет уплатить за выход из процесса. В обычном гражданском обороте, происходящем вне стен судебного присутствия, неосознание всех ближайших правовых последствий сделки не может порочить волеизъявление лица - в противном случае мы бы парализовали рынок, сделали бы судьбу совершаемых сделок зависимой от юридической образованности ее участников. Процессуальная деятельность в корне отличается от внесудебной, ибо происходит под контролем профессионального суда, на котором лежит обязанность по руководству процессом, разъяснению лицам, участвующим в деле, их прав и обязанностей и предупреждению о последствиях совершения или несовершения ими процессуальных действий (ч. 3 ст. 9, п. 1 ч. 1 ст. 135 АПК РФ) <29>.

<29> Существование инструкционного начала в российском судопроизводстве признается и на уровне доктрины (см., напр.: Гражданский процесс: Учеб. / Под ред. В.А. Мусина, Н.А. Чечиной, Д.М. Чечота. 3-е изд., перераб. и доп. М., 2000. С. 42 - 43 (автор главы - А.А. Ференс-Сороцкий); Гражданское процессуальное право: Учеб. / Под общ. ред. проф. Л.В. Тумановой. М., 2008. С. 109 - 110 (автор главы - А.С. Федина). Это объясняется связью российского процессуального права с германской моделью отправления правосудия, где суд играет активную роль, предотвращая процессуальные упущения сторон и совершение ими действий, о юридическом эффекте которых они не осведомлены (см. об этом: Цвайгерт К., Кетц Х. Сравнительное частное право: В 2 т. / Пер. с нем. М., 2010. С. 276 - 277; Макаров П.Н. Концентрация процессуального материала при разрешении гражданских споров (опыт Германии). М., 2014. С. 53 - 56).

В этом смысле неосведомленность лица о процессуальном значении распорядительных действий, совершаемых им перед лицом суда, должна быть исключена, а неосознание им их правового эффекта, возникающего как результат данных действий, является обстоятельством, порочащим их действительность. Именно это делает значимыми субъективные намерения истца, которыми он руководствуется при заявлении отказа от иска: суд должен обеспечить, чтобы эти намерения совпали с той правовой целью, которая определена процессуальными нормами в качестве конечного результата совершаемого им акта <30>. Исследование мотивов лица является исходной точкой для этой работы.

<30> В ГПК РФ это нашло свое закрепление в специальной норме, согласно которой суд обязан разъяснить истцу, ответчику или сторонам последствия отказа от иска, признания иска или заключения мирового соглашения сторон (ч. 2 ст. 173 ГПК РФ; см. также ч. 2 ст. 157 КАС РФ). В АПК РФ такая норма отсутствует, однако соответствующая обязанность может быть выведена из общего правила ч. 3 ст. 9 АПК РФ.

Отметим, что выполнение судом своей инструкционной роли по смыслу закона не должно быть формальным, а информирование им стороны о процессуальных последствиях отказа от иска должно учитывать сопутствующие обстоятельства, при которых осуществляется соответствующее распорядительное действие. В ситуациях, подобных разбираемой нами, это выражается в том, что суд должен предупредить истца не только о невозможности предъявления им в будущем тождественного иска, но и о необходимости подвергнуться бесспорной процедуре поворота исполнения (в рамках которого возражение, основанное на притязании, от которого истец отказался, будет считаться юридически иррелевантным). Только при соблюдении этого условия будет исключена возможность совершения им как непрофессионалом серьезного юридического просчета, а его выбор можно будет признать осознанным и целенаправленным. В свою очередь, неисполнение данной обязанности судом должно влечь недействительность (оспоримость) произведенного отказа как осуществленного при неосведомленности истца о процессуальном значении совершаемых им действий <31>.

<31> Нам могут возразить, что указание на налоговую инспекцию как на непрофессионального участника процесса выглядит натяжкой. На это необходимо ответить, что объем обязанностей суда, предопределенных наличием в арбитражном судопроизводстве инструкционного начала, не должен пониматься ситуационно и ставиться в зависимость от того, кто конкретно является стороной соответствующего разбирательства. Обязанность разъяснять последствия совершения процессуальных действий сформулирована абстрактно (ч. 3 ст. 9 АПК РФ), и потому суд не вправе пренебрегать ею, даже если перед ним находится лицо, предположительно более осведомленное о тонкостях судебной процедуры, чем среднестатистический участник процесса.

Указанные замечания, как представляется, служат ключом к разрешению поставленного нами вопроса.

Во-первых, существование в процессуальном законе инструкционного начала устанавливает в качестве должной такую ситуацию, при которой истец, совершающий отказ, будет знать об объеме возникающего при этом преклюзивного эффекта. Вследствие этого упрек в том, что широкое понимание принципа тождества способно подорвать предсказуемость процесса для истца, должен быть отвергнут как de lege lata несостоятельный.

Во-вторых, игнорирование судом своей обязанности должно влечь для истца возможность обжалования определения о прекращении производства по делу как совершенное в условиях его правовой неосведомленности. Иными словами, последствия судебной ошибки, допущенной судом при санкционировании отказа, по логике состязательного процесса должны лежать именно на истце как на лице, которое совершило соответствующее действие (ч. 2 ст. 9 АПК РФ).

В-третьих, до отмены соответствующего определения оно должно презюмироваться в качестве правомерного и, следовательно, в полной мере порождать связанный с ним преклюзивный эффект, выражающийся в том числе в невозможности противопоставления притязания, от реализации которого истец отказался, реституционному требованию ответчика о возврате полученного. В этом в конечном итоге выражается то встречное предоставление, которое истец заплатил за возможность выхода из процесса без согласия ответчика <32>.

<32> Отметим, что гипотетически можно предложить и иной путь, позволяющий избежать повторения разбирательства по существу в рамках процедуры поворота исполнения. Он заключается в том, что суд, оценивая сопутствующие обстоятельства, отказывает в принятии отказа от иска, поскольку он нарушает законный интерес ответчика в установлении определенности по вопросу об обоснованности заявленного истцом притязания. Полагаем, что защищаемый нами подход является более сбалансированным, ибо в его основе лежит не запрет на совершение истцом распорядительного действия, а лишь надлежащее информирование о последствиях его совершения, что позволяет ему самому произвести автономный и осознанный выбор. Это в большей мере соответствует принципу диспозитивности.

Представляется очевидным, что в нашем деле суд проигнорировал лежащую на нем обязанность по надлежащему информированию инспекции об объеме правопогасительного эффекта совершаемого ею действия - в противном случае налоговая инспекция, вероятнее всего, отказалась бы от реализации своих намерений, учитывая отсутствие у нее желания признать правоту налогоплательщика. Это, безусловно, являлось грубой судебной ошибкой, влекущей недействительность (оспоримость) отказа как осуществленного без осознания инспекцией юридических последствий его совершения. Это, однако, не означает, что такая ошибка может быть преодолена путем предоставления инспекции возможности противопоставить свое первоначальное притязание реституционному требованию налогоплательщика, как это вытекает из позиции ВС РФ. Ошибки суда исправляются не посредством ослабления законной силы соответствующего судебного акта (т.е. в результате за счет ответчика, полагавшегося на его преклюзивный эффект), а путем его обжалования в суд вышестоящей инстанции, инициируемого заинтересованным лицом. Нет никаких оснований считать, что универсальный подход по преодолению неверных судебных постановлений должен быть изменен или отвергнут в данном случае <33>.

<33> Нам нельзя поставить в упрек то, что мы слишком полагаемся на принцип судебного руководства, в то время как эмпирическая реальность происходящего в российских судах оставляет желать много лучшего в части исполнения судами своей инструкционной обязанности. На наш взгляд, задача Верховного Суда РФ заключается не в консервировании систематических упущений в деятельности судов, заставляя стороны (в данном случае - ответчика) нести издержки ненадлежащего отправления правосудия, а в исправлении сложившейся на практике ситуации, направлении ее в правильное политико-правовое русло.

Необходимо сказать, что ошибка суда, санкционировавшего отказ налоговой инспекции от иска, не ограничивалась лишь неисполнением им своей инструкционной обязанности по разъяснению инспекции последствий отказа от иска. Будучи профессиональным участником процесса и предвидя наступление преклюзивного эффекта такого отказа (выражающегося, в частности, в том, что возврат полученного инспекцией будет носить бесспорный характер), суд должен был также принять во внимание публично-правовой характер данного спора и удостовериться, не приведет ли это распорядительное действие к эвентуальному недополучению бюджетом причитающихся ему сумм. Иными словами, отказ инспекции от иска не мог быть принят не только потому, что она не осознавала последствий его совершения. Даже если бы такая осведомленность имела место, она не устраняла бы обязанность суда убедиться в том, что отказ от иска не противоречит императивным положениям налогового закона <34>. Поэтому при оценке заявления инспекции об отказе от заявленных требований он должен был решить вопрос о том, насколько правдоподобным выглядит предположение о наличии у налогоплательщика задолженности, заблокировав совершение инспекцией преждевременных действий, если из материалов дела следовало, что притязание налогового органа не являлось необоснованным. Такая проверка в нарушение ч. 5 ст. 49 АПК РФ выполнена судом не была. Однако исправление этой судебной ошибки опять-таки возможно лишь в рамках предназначенных для этого процедур пересмотра, инициируемых заинтересованной стороной, а не путем отступления от действия принципа тождества.

<34> Совершение в процессе распорядительных действий возможно в той мере и постольку, в какой мере и поскольку совершение таких действий возможно за рамками процесса. Законодатель не наделил налоговый орган дискреционными полномочиями по освобождению налогоплательщиков от исполнения налоговых обязанностей, следовательно, он не вправе совершать такие действия и в рамках процесса - они будут противоречить закону. Данная идея легла в основу правовой позиции, сформулированной в п. 27 Постановления Пленума ВАС РФ от 18.07.2014 N 50 "О примирении сторон в арбитражном процессе", правовое значение которой распространяется и на такое распорядительное действие, как отказ от иска.

Заключение

Вышесказанное можно свести к следующим основным тезисам.

Во-первых, то обстоятельство, что принудительная уплата налоговой задолженности была произведена на основании судебного решения, утратившего свою законную силу, превращает соответствующий платеж в излишне взысканный, ибо он был произведен за рамками установленных налоговым законом процедур, легитимирующих изъятие денежных средств на общие нужды. Сам по себе данный факт является основанием для выдвижения налогоплательщиком - после прекращения производства по делу ввиду отказа инспекции от иска - требования о возврате соответствующей суммы (ст. 79 НК РФ) путем использования установленных для этого процессуальных форм, в число которых в первую очередь входит процедура поворота исполнения судебного акта.

Во-вторых, вопреки позиции Верховного Суда, налоговый орган не вправе противопоставить реституционному требованию налогоплательщика возражение, основанное на притязании, в отношении которого был заявлен отказ, так как это ведет к инициированию тождественного спора и противоречит преклюзивному эффекту определения о прекращении производства по делу. Соответствующая сумма должна быть возвращена ответчику в бесспорном порядке.

В-третьих, гарантией того, что совершаемый инспекцией отказ от иска не будет необдуманным и не приведет к недополучению бюджетом причитающихся ему сумм, является особая роль суда, призванного проконтролировать совершение инспекцией отказа от иска, в том числе обеспечить ее осведомленность о преклюзивном значении выносимого в результате данных действий истца судебного определения (принцип судебного руководства). Риск, связанный с неисполнением судом соответствующей обязанности, должен нести истец как лицо, совершающее данное распорядительное действие (и наделенное правом обжалования незаконных судебных постановлений). Позиция Верховного Суда РФ, предоставившего налоговому органу возможность доказать свою материальную правоту при реализации налогоплательщиком реституционного требования, свидетельствует о переложении соответствующего риска на ответчика (который вправе был надеяться на исчерпанность спора ввиду принятого судом отказа от иска), что противоречит логике состязательного процесса.

Дополнительно нужно также отметить следующее.

Тезис об утрате притязанием, в отношении которого налоговым органом был заявлен отказ, свойства противопоставимости в равной степени справедлив как для случаев, когда реституционное требование налогоплательщика реализуется в рамках специальной процедуры поворота исполнения, так и для ситуаций, когда это происходит путем использования иска, предусмотренного ст. 79 НК РФ. Не высказывая своего мнения относительно взаимозаменяемости данных процессуальных форм (чему должно быть посвящено специальное исследование), отметим, что нет никаких оснований считать, что действие принципа тождества может претерпевать изменение в зависимости от того, какую процессуальную форму выбрал ответчик для восстановления своих прав.

Тезис о том, что утрата первоначальным притязанием свойства противопоставимости ведет к бесспорному возврату ответчику уплаченного по отмененному судебному решению, нельзя абсолютизировать. Бесспорность будет касаться только и именно того притязания, в отношении которого налоговый орган совершил отказ и которое охвачено законной силой судебного определения о прекращении производства по делу. Это не означает, что прочие встречные притязания налогового органа, касающиеся иных сумм налоговой задолженности (если таковые имеются), не могут быть использованы в качестве возражения против выставленного реституционного требования. Напротив, возможность и необходимость их учета прямо предписана абз. 2 п. 1 ст. 79 НК РФ - при обнаружении соответствующих сумм к налогоплательщику должен применяться иной способ восстановления его прав: зачет вместо возврата, что и может стать предметом спора в рамках реституционной процедуры.

В завершение необходимо отметить, что универсальность сформулированного нами подхода к вопросу о противопоставимости требования, возможность процессуальной реализации которого была погашена отказом от иска, еще только предстоит установить. Полагаем, однако, что высказанные соображения являются достаточными для того, чтобы послужить отправной точкой для дальнейших исследований.

References

Chegovadze L.A. Deception in the Nature of Transaction as a Ground for Its Invalidity [Zabluzhdenie v prirode sdelki kak osnovanie eyo nedeistvitelnosti]. Lawyer [Yurist]. 2014. No. 11. P. 4 - 8.

Egorov A.V. Evasion of Law: Use of a Form Permitted by Law to Reach the Aim Prohibited by Law [Obkhod zakona: ispolzovanie dozvolennoi pravom formy radi zapreschyonnoi pravom tseli]. Available at: http://www.privlaw.ru/wp-content/uploads/2016/03/Egorov%20tezicy.doc (Accessed 9 December 2016).

Holmsten A.Ch. Principle of Identity in Civil Procedure: A Research [Printsip tozhdestva v grazhdanskom prave: Issledovanie]. Saint Petersburg: Tipografiya Pravitelstvuyuschego Senata, 1884. 256 p.

Kashkarova I.N. Significance of Plaintiff's Subjective Interest for the Application of the Res Judicata Rule [Znachenie sub'ektivnoi zainteresovannosti isttsa dlya primeneniya pravil o vneshnem tozhdestve iskov]. The Herald of Economic Justice of the Russian Federation [Vestnik ekonomicheskogo pravosudiya Rossiiskoi Federatsii]. 2016. No. 6. P. 159 - 175.

Kustova M.V., Nogina O.A., Sheveleva N.A. Tax Law in Russia. General Part [Nalogovoe parvo Rossii. Obschaya chast']. Moscow: Yurist, 2001. 490 p.

Makarov P.N. Procedural Material Concentration in Civil Disputes (German Experience) [Kontsentratsiya protsessualnogo materiala pri razreshenii grazhdanskikh sporov (opyt Germanii)]. Moscow: Statut, 2014. 335 p.

Milovidov N. Res Judicata in Civil Cases [Zakonnaya sila sudebnykh resheniy po delam grazhdanskim]. Yaroslavl': Tipografiya Gubernskogo pravleniya, 1875. 135 p.

Musin V.A., Chechina N.A., Chechyot D.M., eds. Civil Procedure: A Course Book [Grazhdanskiy protsess: Uchebnik]. 3rd Ed., Updated and Revised. Moscow: PBOYuL Grizhenko, 2000. 544 p.

Osokina G.L. Lawsuit: Theory and Practice [Isk: teoriya i praktika]. Moscow: Gorodets, 2000. 192 p.



Sergeev A.P., Tereschenko T.A. Transactions Evading the Law vs Sham Transactions: Separate Issues of Their Qualification [Sdelki v obkhod zakona vs pritvornye i mnimye sdelki: otdelnye voprosy kvalifikatsii]. Arbitrazh Disputes [Arbitrazhnye spory]. 2015. No. 2. P. 132 - 140.

Sklovskiy K.I. Transaction and Its Force. Commentary on Chapter 9 of the Civil Code of the Russian Federation (Concept, Types and Form of Transactions. Invalidity of Transactions) [Sdelka i eyo deistvie. Kommentariy glavy 9 GK RF (Ponyatie, vidy I forma sdelok. Nedeistvitelnost' sdelok)]. Moscow: Statut, 2015. 176 p.

Sukhanov E.A., ed. Civil Law. In 4 Vols. Vol. I: General Part: A Course Book for High School Students [Grazhdanskoe parvo. V 4 t. T. 1: Obschaya chast']. 3rd Ed., Updated and Revised. Moscow: Wolters Kluwer, 2007. 720 p.

Tumanova L.V., ed. Civil Procedure Law: A Course Book [Grazhdanskoe protsessualnoe pravo: Uchebnik]. Moscow: TK "Velbi"; Prospekt, 2008. 608 p.

Zezekalo A.Yu. What's New in the Rules on the Invalidity of Legal Transactions Made under Mistake [Novoe v pravilakh o nedeistvitelnosti sdelok, sovershennykh pod vliyaniem zabluzhdeniya]. Statute [Zakon]. 2015. No. 9. P. 73 - 88.

Zweigert K., Koetz H. Comparative Private Law in 2 Vol. [Sravnitelnoe chastnoe pravo: V 2 t.]. Moscow: Mezhdunarodnye otnosheniya, 2010. 480 p.